Часть 11. Бремя плоти

Он не планировал засыпать. Это случилось помимо его воли. Одно мгновение он сидел, прислонившись к пальме, и наблюдал, как солнечный луч медленно ползёт по земле, отмечая уходящие часы. В следующее — его вырвало из забытья резкое птичье щебетание прямо над головой. Какаши дёрнулся. Волна оглушающей, свинцовой усталости накатила на него, едва он попытался выпрямиться. Голова гудела, веки слипались, а мышцы ныли так, будто его всю ночь молотили дубиной. Он провёл ладонью по лицу, пытаясь стереть оцепенение, и его взгляд упал на Сакуру. Она лежала в той же позе, но что-то изменилось. Исчезла та мёртвенная, серая бледность, сменившись просто белизной. Дыхание стало глубоким и ровным. На лбу больше не выступал липкий пот, а губы, прежде синеватые, обрели слабый розовый оттенок. Кризис миновал. Тело боролось и, кажется, побеждало. Он поднялся, пошатываясь, и подошёл к ней ближе. По старой солдатской привычке проверил пульс: ритм был твёрдым и уверенным. Жар спал. И тут его собственный желудок пронзила судорога голода, настолько острая, что в глазах потемнело. Он не ел больше суток. Вся его воля, всё внимание были отданы ей — этой... идиотке. А теперь его собственный организм напоминал о себе с неумолимой жестокостью. С тихим проклятием он отправился к корзинам с припасами. Пара крабов, которых он поймал позавчера, уже издавали характерный сладковатый запах разложения. К чёрту. Остались только несколько печёных кореньев, названий которых он не знал (твёрдых, как камень) и пара подвяленных бананов. Ужин выжившего. Разжигая костёр, он двигался на автомате. Мысли были вязкими. Каждая попытка поднести едва живое пламя зажигалки к растопке вызывала приступ немой ярости: стоило чуть наклонить руку, и огонь тут же гас. Наконец сухие ветки схватились. Он насадил коренья на палку и сунул в пламя, не в силах ждать, пока прогорят угли. Он ел, сидя на корточках и не отрывая взгляда от огня, механически пережёвывая безвкусную мякоть. Еда не приносила удовольствия — она была просто топливом. А функционировать ему теперь приходилось за двоих. Закончив, он сгрёб золу на остатки костра и снова подошёл к Сакуре. Она по-прежнему спала. Глубокий, восстановительный сон — роскошь, которую он сам себе позволить не мог. Он сел рядом, положил голову на колени и закрыл глаза. На этот раз сон навалился мгновенно, тёмный и безвидный, как удар обухом. Он не боролся. Он сдался. Это было тактическое отступление организма. Ему нужно было восстановить силы. Ради себя. И ради неё. Проклятая ответственность. Сознание возвращалось к Сакуре медленно, словно сквозь толщу мутной воды. Первым чувством была боль — не острая, как в лесу, а глухая, разлитая по всем суставам. Голова казалась тяжёлой, во рту стоял противный привкус жажды и лекарств. Она открыла глаза. Над ней колыхался знакомый навес из пальмовых листьев. Вечер. Солнце уже клонилось к горизонту. Она лежала на своей подстилке укрытая... его пиджаком. Память возвращалась обрывками. Жгучая боль в ладони. Чёрное тело с алыми пятнами. Его лицо — пугающе близкое и сосредоточенное. Резкий укол в бедро. А дальше — долгий, тяжёлый бред. Она попыталась приподняться на локте, и мир поплыл перед глазами. Слабый стон вырвался против воли. В тот же миг она услышала резкое движение. Какаши уже был на ногах. Поза мгновенно стала боевой, в руке хищно блеснуло лезвие ножа. Его взгляд, дикий и острый от внезапного пробуждения, за секунду просканировал лагерь, нашёл её и... изменился. Острота сменилась привычной маской усталости. Он медленно опустил руку с клинком. — Не дёргайся, — его голос был хриплым. — Ты почти двое суток была в беспамятстве. Двое суток? Она с трудом могла в это поверить. Сакура предприняла ещё одну попытку сесть, на этот раз медленнее. И тут тело напомнило о насущной и крайне унизительной потребности. Два дня неподвижности, вода и похлёбка, которую он вливал в неё в моменты просветления... Внутри всё сжалось от резкого, неотложного позыва. Она замерла, чувствуя, как по лицу разливается жар. Поднять на него глаза было выше её сил. — Какаши... — её голос прозвучал тише шёпота, сорванным и беспомощным. Он, уже собиравшийся вернуться к костру, обернулся. Увидел её застывшую позу, опущенный взгляд и судорожно сжатые пальцы. Понял всё без слов. На его лице не отразилось ни насмешки, ни брезгливости. Лишь новая тень раздражения, смешанного с неизбежностью. Он тяжело вздохнул и провёл ладонью по лицу. — Ладно. — Это слово прозвучало как капитуляция перед очередной порцией грязной работы. — Держись за меня. Он подошёл, лишённый всякой нежности. Просто встал рядом, подставляя плечо. Её ноги подкосились, голова закружилась, но его рука тут же обхватила её за талию — жёстко, почти грубо, удерживая в вертикальном положении. — Иди, — бросил он, отводя её за густые заросли папоротника. — Быстро. Я не собираюсь стоять тут вечность. Он отпустил её и демонстративно отвернулся спиной, создавая хрупкую иллюзию уединения. Сакура, сгорая от стыда и едва держась на ногах, сделала то, что должна была. Каждая секунда казалась часом. Когда она закончила, лицо её пылало огнём. — Всё? — раздался его ровный голос. — Да, — выдавила она. Он развернулся, с тем же безразличным видом помог ей добраться до носилок и усадил. Ни слова. Ни тени издёвки. Просто ещё одна решённая практическая задача в их личном аду. Какаши вернулся к костру. Его спина была напряжена. Он потянулся к своему пиджаку и достал из внутреннего кармана смятую пачку — он подсушил сигареты накануне у костра. Следом появилась старая зажигалка лётчика. Сигареты подсохли у огня, но табак в них всё равно крошился. Он прикурил, сделав первую глубокую затяжку, и выпустил тонкую струю дыма в прохладный вечерний воздух. Это был его единственный ритуал. Крошечная, чахлая роскошь. Единственное, что принадлежало только ему, а не их общему выживанию. Дым был горьким, мерзким на вкус, но он притуплял остроту реальности, на пару минут смывая вкус соли, голода и этой всепоглощающей ответственности. Сакура сидела, сгорбившись и глядя на свои колени. Она чувствовала, как границы между врагом и тем, кто вынужден заботиться о самых интимных твоих нуждах, окончательно стёрлись. Это было унизительно. И страшно. Теперь он знал о её слабости всё. Она украдкой наблюдала за ним. В эти минуты, когда он курил, глядя на океан, его лицо становилось отстранённым, почти задумчивым. — Спасибо... — ещё раз прошептала она, вглядываясь в горизонт вслед за ним. Но она не видела там ничего, кроме равнодушной воды и первых колючих звёзд. Он не ответил сразу. Сделал последнюю затяжку, затем резко щёлкнул пальцами, стряхивая пепел в костёр. Бычок отправился следом, шипя и мгновенно сгорая в углях. — Не стоит, — наконец бросил он, и голос его прозвучал глухо. — Я просто не хотел, чтобы ты загнулась. Убирать за покойником было бы ещё хлопотнее. Он повернулся и протянул ей плоскую скорлупу кокоса с похлебкой из ямса. Их пальцы на мгновение встретились — её, ледяные и дрожащие, и его — шершавые, пахнущие гарью и дешёвым табаком. Они ели молча. Враг и цель. Охотник и жертва. Теперь они были просто двумя существами, которые слишком устали, чтобы ненавидеть, и которым больше не на кого было положиться в бескрайнем одиночестве этого острова. А в воздухе ещё долго витал горьковатый призрак сигаретного дыма — аромат его единственного личного порока, который он пока не был готов разделить ни с кем.