Часть 10. Exasperation

Дни слились в монотонный ритм, отмеряемый болью в вывихнутой ноге и его безмолвным, колючим присутствием. Три дня Сакура оставалась в лагере, ковыляя между костром и кромкой прибоя. Перебрала аптечку — скудный арсенал военного медика: два шприц-тюбика с морфином, пять ампул димедрола, жгут, стеклянный шприц и две почти пустые склянки с йодом и спиртом, абсолютно бесполезные. Этого хватило бы, чтобы отсрочить смерть, но не чтобы жить. Какаши просыпался до рассвета и уходил, не говоря ни слова. Возвращался затемно, принося с собой моллюсков, странные коренья или краба. Иногда, глядя на его уходящую спину, Сакуру охватывала леденящая догадка: а что, если этот остров — часть его плана? Если всё это — идеальная ловушка, и он лишь ждёт, когда она окончательно сломается? Но вечерами она видела лишь раздражительную усталость и обречённость на его лице. Не триумф охотника, а Exasperation — то самое изматывающее бессилие, о котором она читала в книге. Её дни были попыткой доказать свою полезность. Утро начиналось с проверки запасов воды, днём она, хромая, патрулировала побережье в поисках моллюсков или морского винограда, вечерами помогала укреплять укрытие. В эти моменты она старалась не попадаться ему на глаза. Если у него что-то не получалось — сплести крепкую верёвку из лиан или разжечь упрямый костёр, — он бросал на неё взгляд затравленного волка, будто ожидая насмешки. Если же получалось, то смотрел так, что ощущение собственной бесполезности вырастало стократ. В такие минуты она хватала пустую канистру и уходила к источнику, криво хромая, лишь бы скрыться с его глаз. Единственным её маленьким триумфом стала косичка из банановых листьев, которая получалась у неё куда лучше, чем у него. Сегодня их путь лежал вглубь острова, к ручью, где Какаши надеялся найти новые заросли ямса или, по его словам, «хлебное дерево». Сакура шла следом, её взгляд, привыкший к микроскопу, теперь выискивал знакомые формы листьев и стеблей. Она нашла несколько кустов с ягодами, похожими на чернику, и папоротник, чьи молодые побеги можно было есть. Не удержалась и съела сразу несколько ягод, надеясь, что их кисло-сладкий вкус ненадолго заглушит горечь беспомощности. Возле самого ручья, в тени огромного баньяна, она заметила грибы — крупные, с мясистыми шляпками цвета слоновой кости. — Сыроежки, — выдохнула она, забыв на секунду об осторожности, и потянулась к ним. Её пальцы уже коснулись гладкой шляпки, когда из-под неё, из тёмной щели в коре, метнулось что-то стремительное и чёрное. Резкая, боль как от булавки пронзила тыльную сторону ладони. Сакура вскрикнула и отшатнулась, разглядев на своей коже бледно розовую припухлость с крошечным алым крапом в центре, а на стволе — исчезающее в трещине чёрное тело с алыми пятнами. Боль была мгновенной. Она вжала пальцы в укушенное место, пытаясь выдавить яд, но рука уже немела, наливаясь свинцом. Какаши оказался рядом в два шага. Его взгляд скользнул по её лицу, застывшему в маске боли и ужаса, затем — по руке, которая на глазах начинала распухать. — Не двигайся, — его приказ прозвучал тихо, но с такой силой, что она замерла. В его глазах не было ни страха, ни паники. Только холодная, стремительная переоценка обстановки. И в этой ледяной ясности ей почудилось нечто новое — не раздражение, не злорадство, а то самое Exasperation, достигшее своей критической точки. Проклятая, изматывающая необходимость вновь спасать ту, что должна была умереть. Он не стал смотреть на паука — это не имело значения. Имело значение то, что уже через минуту её рука превратилась в багровый, горячий нарыв. Боль пульсировала в такт сердцебиению, отдавая в плечо, а саму Сакуру повело в бок, едва не сбив с ног. — Головокружение? Тошнота? — его вопросы были чёткими, как выстрелы, без единой лишней ноты в голосе. Сакура, с трудом переводя дыхание, кивнула. Перед глазами поплыли тёмные пятна, а мир зазвенел в ушах. «Чёрная вдова... или что-то похожее... нейротоксин...» — пронеслось в её сознании, затуманенном адреналином и страхом. Эта смесь начала действовать почти мгновенно, парализуя не тело, а волю, обращая её в дрожащую, беспомощную массу из спазмов в животе и нарастающей паники. Он видел, как её зрачки расширяются, как мелкая дрожь пробегает по телу, сбивая ритм дыхания. Системная реакция. Шок. Слабость, валившая с ног быстрее любого удара. Без лишних слов и предупреждений он развернул её, резко взвалил на плечо, вжимая в себя, чтобы не потерять по пути, и быстрым, почти беговым шагом понёс обратно к лагерю. На этот раз в его движениях не было и тени прежнего раздражения. Была только стремительная, отточенная, безжалостная эффективность. Он не нёс бесполезный груз — он транспортировал пациента в критическом состоянии. Её тело безвольно болталось на его плече, каждый её стон и прерывистый вздох отзывались в нем не сочувствием, а холодным расчетом скорости и расстояния. Каждая секунда отсчитывала время, оставшееся ей на жизнь. В лагере он не бросил её, а уложил на импровизированные подстилки из пальмовых листьев. Её тело било в ознобе, она стонала, скрючиваясь от спазмов, сводивших живот. Какаши вскрыл военную аптечку. Его взгляд, холодный и быстрый, пробежал по содержимому, выхватывая нужное: йод, бинты... и да, вот оно. Небольшая коробочка с двумя шприц-тюбиками: «Демидрол» и «Морфин». Расчёт был простым и безрадостным, как приговор. Бездействие: Смерть от паралича дыхательной мускулатуры или остановки сердца в течение нескольких часов. Вероятность — 85%. Введение антигистамина: Риск анафилактического шока от самого препарата, повреждение почек. Шанс выжить — 50%. Введение антигистамина + морфина: Снятие болевого шока, седативный эффект, повышение шансов пережить кризис. Шанс выжить — 65%. Он выбрал третий вариант. Потому что её смерть сейчас была стратегически невыгодна. Она знала растения. Она рассказала ему, что именно лежит в аптечке. Она была ещё одним инструментом выживания. И он не собирался ломать инструмент из-за случайности. — Слушай меня, — его голос прозвучал у неё над ухом, властно и резко, заставляя её на секунду сфокусироваться сквозь пелену боли. — Я введу тебе лекарство. Оно может вызвать аллергию. Сильную. Но это единственный шанс. Поняла? Она не могла говорить, лишь сжала его руку в немом согласии. Её пальцы были ледяными и липкими от пота. Он действовал быстро. Пару капель спирта на кожу. Вскрыл ампулу со звонким хрустом, следом — вторую. Резкий укол в бедро. Она вскрикнула, её тело выгнулось дугой, а затем медленно обмякло под действием морфина и хлоропирамина. Острая боль отступила, сменившись тягучим, ватным забытьем, в котором лишь изредка вспыхивали новые спазмы. Какаши отполз в сторону, следя за её дыханием. Оно было частым и поверхностным. Он приготовил тубу с таблетками на случай, если давление упадёт критически, прикидывая, как будет закидывать их и заливать в её глотку воду. И тут его взгляд упал на оставшуюся ампулу с морфином. Она лежала в аптечке, тёплая от солнечного света, соблазнительная, как забвение. Рука провела пару раз по отросшей щетине на подбородке. «Надо бы побриться». Мысль была настолько идиотской и несвоевременной, что его собственный внутренний голос усмехнулся — сухо и ядовито. Побриться. Заточить нож и сбрить эту колючую дрянь, напоминающую о днях, что они здесь. Как будто чистое лицо вернёт ему контроль. Его пальцы снова потянулись к аптечке, но не к ампуле, а к старому, затупившемуся бритвенному лезвию, что он нашёл среди обломков. Он взял его, повертел в руках. Тусклый металл блеснул в свете костра. А потом его взгляд снова, помимо воли, вернулся к морфину. Один укол. Всего один. И этот тяжёлый, давящий груз ответственности за чужую жизнь растворится. Он не будет чувствовать её прерывистое, хриплое дыхание. Не будет видеть, как её лицо заливает то мертвенная бледность, то лихорадочный румянец. Он сжал лезвие так, что края впились в кожу ладони. Острая, отрезвляющая боль. Гораздо реальнее, чем соблазнительный туман забвения. С тихим, яростным проклятием он швырнул лезвие в потухший костёр. Оно звякнуло об уголь и затерялось в пепле. «Слабак, — прошипел он сам себе, вставая и делая резкий круг по лагерю. — Ищешь лёгкий путь. Всегда искал». Он грубо провёл ладонями по лицу, пытаясь стереть и усталость, и искушение. Когда он убрал руки, его лицо снова было маской — бледной, измождённой, но непроницаемой. Он вернулся к Сакуре. Его взгляд стал пристальным. Он взял свою флягу, смочил тряпицу и начал методично протирать её лоб, шею, запястья, пытаясь сбить температуру. Движения были резкими, лишёнными нежности, но неотвратимыми в своей практичности. Он не позволит ей умереть. Не потому, что жалел её. А потому, что её смерть стала бы его окончательным, бесповоротным провалом. И потому, что в самой глубине, под всеми слоями цинизма и расчёта, жило упрямое солдатское знание: ты не бросаешь своих. Даже если этот «свой» — всего лишь мишень, которая по воле случая оказалась на твоём попечении. Он остался сидеть на корточках рядом, положив два пальца на её запястье, чтобы чувствовать пульс. И каждый раз, когда её сердце билось неровно, его собственное сжималось не от страха, а от той самой, знакомой до остервенения Exasperation. Ночь тянулась бесконечно, распадаясь на отрезки между её хриплыми вздохами и редкими, горькими стонами. Какаши не сомкнул глаз. Он сидел, оперевшись спиной о ствол пальмы, постоянно прижимая пальцы к её запястью. Этот слабый, едва уловимый пульс был единственным доказательством, что его отчаянная ставка сработала. Он просто считал. Считал удары её сердца, считал частоту дыхания, отслеживая малейшие изменения и сверяясь с часами. Он менял прохладные компрессы, когда температура снова взмывала вверх, и натягивал на неё свой пиджак, когда её начинало бить в ознобе. В какой-то момент, уже под утро, её дыхание внезапно остановилось, превратившись в тихий, свистящий звук. Сердце у Какаши сжалось в ледяном спазме. Он резко наклонился над ней, готовясь к худшему, но это был просто глубокий, наркотический вздох. Её тело окончательно расслабилось, мышцы отпустили свою судорожную хватку. Лицо, искажённое болью, разгладилось, оставив лишь бледность и тёмные круги под глазами. Пульс под его пальцами стал ровнее. Чётче. Он откинулся назад, закрыл глаза и впервые за много часов выдохнул полноценно. В груди вместо привычного камня возникла странная, непривычная пустота. Не радость. Не триумф. Просто... прекращение тревоги. Тихий, беззвучный щелчок, означающий, что самый страшный момент позади. Его безумию пока стоит подождать. Рассвет застал его в той же позе. Первые лучи солнца пробились сквозь листву, окрасив лагерь в бледно-золотые тона. Сакура спала — не тем тяжёлым, беспамятным сном от яда и морфина, а обычным, глубоким сном исцеления. Её дыхание было ровным, грудь плавно поднималась и опускалась. Какаши медленно поднялся. Тело затекло, каждый мускул ныл от неподвижности и напряжения. Он ушел в заросли к водопаду, умыл лицо ледяной водой, пытаясь смыть с себя липкую пелену бессонной ночи. Когда он вернулся, его взгляд упал на спящую Сакуру, а затем — на одинокую ампулу с морфином в аптечке. Он не чувствовал гордости. Не чувствовал облегчения за неё. Он чувствовал лишь глухую, изматывающую усталость и осознание одной простой истины: эта ночь связала их куда прочнее, чем любая верёвка или цепь. Он вложил в неё часть своих сил, своей решимости, своей воли к борьбе. И теперь её выживание стало не просто тактической необходимостью, а чем-то... личным. Если она сдастся, простой и быстрой смертью она не отделается. Он сел обратно, уже не следя за её пульсом, а просто глядя, как солнечный свет играет на её спутанных розовых волосах. Враг. Цель. Идиотка. Теперь — его ответственность. Проклятая, изматывающая ответственность, въевшаяся в кости. Exasperation.