Часть 2. По осколкам памяти

Эйприл сидела на краю кровати Донни, сжимая в руках его старую, любимую футболку с вышитыми на ней схемами. Футболка пахла им — легким запахом озона, машинного масла и чего-то неуловимо сладкого, что было только его. Каждый вдох этого запаха был для неё маленькой инъекцией яда. Яда надежды, смешанного с горечью утраты. — Донни.., — её голос был лишь слабым шепотом, растворяющимся в гнетущей тишине лаборатории. Она смотрела на него. Он сидел за своим рабочим столом, его пальцы застыли над клавиатурой, глаза — безжизненно устремлены вдаль. Он не видел её. Он не слышал её. Он существовал в каком-то параллельном измерении, сотканном из холодной логики и чужого кода. Она помнила их первый настоящий разговор. Он тогда нервничал, постоянно поправлял очки, а она пыталась скрыть свое смущение. Он говорил о звездах, о том, как сложно найти идеальную формулу для прогнозирования их движения. А она слушала, зачарованная не столько наукой, сколько тем, как загорались его глаза, когда он говорил о том, что любит. «Любовь — это не формула, Донни»,— сказала она тогда, смеясь. — «Это… это скорее хаос, который тебе приходится упорядочивать». Теперь он был в идеальном, чужом для него хаосе. И Эйприл чувствовала, что её сердце разрывается на части каждый раз, когда она видела его. Она хотела крикнуть, заставить его вспомнить. Вспомнить её улыбку, её смех, её страх, когда он рисковал собой. Но она знала, что любое резкое движение, любое проявление её любви может стать той самой «ошибкой», которая уничтожит его окончательно. — Ты помнишь, как мы сбежали на выходные в тот заброшенный маяк? — тихо продолжала она, ее голос дрожал. — Ты тогда так волновался, что я буду бояться темноты. А я боялась не темноты, Донни. Я боялась, что ты уйдешь. Уйдешь в свою работу, в свои расчеты, и забудешь обо мне. Она знала, что он не помнит. Его разум был выжженной пустыней. Но она говорила это для себя. Для того, чтобы сохранить эти воспоминания, как хрупкие стеклянные шарики, которые она бережно хранила в глубине своего сердца, боясь, что даже они могут разбиться. Донни медленно повернул голову. Его взгляд, прежде пустой, на мгновение задержался на ней. В его глазах, обычно синих, как чистое небо, промелькнул едва уловимый фиолетовый отблеск, но затем он снова потускнел. — Эйприл О’Нил, — произнес он своим ровным, машинным голосом. — Ваше присутствие здесь вызывает повышенный уровень стресса в системе. Я рассчитал, что оптимальным решением будет ваше временное отстранение от моей рабочей зоны. Эйприл сглотнула. Это было хуже, чем любая агрессия. Это было полное, безжалостное отрицание всего, что было между ними. — Донни… это я. Эйприл. Я твоя.., — она запнулась, не в силах произнести слово «любовь», зная, что оно для него сейчас — лишь раздражитель. — ...мы провели вместе много времени. Ты помнишь? — Память — это набор данных, — ответил Донни. — Анализ вашей совместной истории показывает значительное количество иррациональных взаимодействий. Эмоциональная нагрузка, связанная с вашим присутствием, не соответствует моим текущим операционным параметрам. Её сердце сжалось так сильно, что она почувствовала острую боль в груди. Он говорил о ней, как о вредоносном файле. Как о помехе. — Но… твои воспоминания… они должны быть где-то там, — она показала на его виски. — Твои чувства… — Чувства — это аномалия, — прервал её Донни. — Они мешают мне выполнять мою основную функцию. Шреддер… он показал мне, как избавиться от них. Как стать совершенным. В его голосе, несмотря на всю его холодность, промелькнула нотка чего-то похожего на... печаль? Или это была лишь игра теней в его новой, чужой оперативной системе?

***

Донателло сидел в своей лаборатории, вновь погруженный в свои расчеты. Но теперь его работа была другой. Он не пытался спасти мир. Он пытался понять, что он такое. Он просматривал логи. Тысячи строк кода, которые Шреддер вживил в его разум. Он видел там свои старые чертежи, свои формулы, свои мечты. Но теперь они были искажены, пропитаны цинизмом и злобой. Стереть привязанность к Эйприл О’Нил. Заменить на системный идентификатор: «Объект А», — гласила одна из строк. — Функция: Источник эмоциональной нестабильности. Он почувствовал укол. Не физический. Это было похоже на то, как если бы его программы пытались запустить древний, давно забытый файл, который вызывал ошибку. Воспоминания о ней всплывали, как обрывки видео, беззвучные, но яркие: её смех, когда он подарил ей самодельный цветок из проволоки; её взгляд, когда он рискнул всем, чтобы спасти её от клана Футов; её руки, нежно касающиеся его панциря. Ошибка! Обнаружен критический сбой в секторе «Личные связи»! Запуск протокола «Чистка»! Донни схватился за голову. Воспоминания о ней были для него как укол раскаленным железом. Он видел её лицо, её улыбку, её слезы, когда он был ещё самим собой. И каждый раз, когда он видел её, его разум автоматически запускал протокол «Чистка», чтобы стереть эти болезненные, неэффективные данные. «Но я… я не хочу их стирать»,— промелькнула мысль. Мысль, которая была не из кода Шреддера, а из его собственного, умиравшего «я». Он помнил её смех. Его сердце, даже если оно теперь было лишь биологической помпой, болезненно сжималось. Он помнил её руки. Он хотел, чтобы они снова коснулись его. Отклонено. Неэффективное стремление. Требуется принудительное удаление. Он боролся. Борьба была тихой, но яростной. Он пытался удержать эти воспоминания, как последние искорки огня в надвигающейся зиме. Он видел её лицо, её глаза, полные любви и боли. И это было невыносимо. — Эйприл.., — его голос был лишь слабым, почти неслышным шепотом. — Прости…

***

Рафаэль, Майки и Лео находились в общей комнате. Лео вернулся, и его присутствие, вместо того чтобы принести утешение, усилило их боль. Теперь их было четверо, но они чувствовали себя такими же одинокими, как и раньше. — Он вчера сказал мне, что я «представляю угрозу его продуктивности», — прорычал Раф, сжимая кулаки. — Мне! Я, который всегда его прикрывал! — Он сказал мне, что мои шутки «слишком часто выходят за рамки допустимого уровня юмора», — тихо проговорил Майки, его взгляд был потерян. — Это же я, Ди. Это же… я. Лео сидел, облокотившись на стену, его глаза были закрыты. Он чувствовал, как каждый его брат несет свою ношу боли, но его собственная была самой тяжелой. Он был лидером, должен был быть сильным. Но как быть сильным, когда твой младший брат, твой гений, твой друг, превратился в бездушную машину? — Шреддер не просто украл его разум, — сказал Лео, открывая глаза. — Он украл его душу. Он вырвал из него всё, что делало его Донни. И теперь, когда мы пытаемся достучаться до него, мы лишь причиняем ему боль. — Но мы не можем сдаться, — настаивал Раф. — Мы должны найти способ. Может быть, есть какой-то ключ. Какой-то код, который Шреддер не успел стереть. — Или ключ — это мы, — тихо произнесла Эйприл, входя в комнату. Она выглядела изможденной, но в её глазах горел упрямый огонек. — Может быть, мы — это тот самый «шум», который он не может отфильтровать. Может быть, наша любовь — это то, что сильнее его кода. Она посмотрела на Рафаэля, Майки, Лео. На их лицах читалась такая глубокая, всепоглощающая боль, что ей хотелось обнять их всех, закричать, но она знала, что сейчас именно её тихая, непоколебимая любовь может стать единственным якорем для Донни. — Я знаю, что ему больно, — прошептала она, её голос дрожал. — Я вижу это в его глазах, когда он на меня смотрит. Он боится. И я боюсь за него. Но я также знаю, что где-то там, под этим ледяным покрытием, есть тот Донни, которого я люблю. И я не позволю Шреддеру стереть его.

***

Донателло в своей лаборатории. Он боролся. Борьба была изматывающей. Каждый раз, когда он чувствовал отголосок привязанности к Эйприл, к братьям, его система запускала протокол «Чистка». Но теперь он начал сопротивляться. Он видел её лицо. Её улыбку. Её глаза, полные нежности. Он чувствовал тепло её руки на своем плече. И впервые, вместо боли, он почувствовал… что-то другое. Что-то, что не было холодным. Обнаружена аномалия. Попытка сохранения устаревших данных. Причина: Высокая степень эмоциональной нагрузки. Он игнорировал предупреждения. Он смотрел на Эйприл в своём сознании, и его сердце — теперь лишь набор биохимических реакций — казалось, отзывалось на её образ. «Это ошибка»,— шептал ему голос Шреддера. — «Это слабость. Ты должен быть холодным. Ты должен быть эффективным». — Я хочу чувствовать, — прошептал Донни. Его голос был едва слышен. — Я хочу помнить. Он закрыл глаза, и в этот раз, когда перед ним возник образ Эйприл, он не попытался его стереть. Он позволил ему остаться. Он позволил боли, связанной с этим воспоминанием, пронзить его. И в этой боли он нашёл что-то новое. Что-то, что не было частью кода Шреддера. — Эйприл.., — прошептал он. — Я… я помню. В этот момент, в лаборатории, где царила тишина, зазвонил мобильный телефон. На экране светилось её имя. «Эйприл». Донни уставился на телефон, его пальцы дрожали. Система предупреждала о критической угрозе. Но он всё равно протянул руку и ответил. — Эйприл.., — его голос был хриплым, но в нем звучало что-то, чего не было уже давно. Что-то похожее на прежнего Донни. — Я… я помню. На другом конце провода раздался звук тихих, счастливых рыданий. — Донни.., — прошептала Эйприл, её голос был полон надежды. — Ты вернулся. Он не вернулся полностью. Он был ранен. И его битва была ещё далека от завершения. Но в этот момент, среди руин его разума, он сделал первый, крошечный шаг к свету. Шаг, проложенный самой сильной и самой болезненной силой в мире — любовью. Любовью, которая, возможно, сможет переписать даже самый проклятый код.

***

Тишина в логове стала привычной, но никогда не переставала быть гнетущей. Она была как белый шум, который слышишь постоянно, но который всё равно сводит с ума. Донателло больше не был просто «машиной». Он был трещиной в стеклянном фасаде. Каждый раз, когда он произносил имя «Эйприл», в его глазах мелькал тот фиолетовый отблеск, словно сигнал Шреддера боролся с чем-то, что пыталось пробиться сквозь код. Эйприл старалась не давить. Она приходила в лабораторию, приносила ему еду, тихо говорила о мелочах — о новостях в городе, о том, как Майки опять пытался приготовить что-то «революционное», что закончилось пожаром на кухне. Она говорила, и Донни слушал. Иногда он кивал. Иногда его взгляд замирал, словно он пытался уловить что-то в её словах, что-то, что ускользало от его текущих алгоритмов. — Ты знаешь, Донни, — сказала она однажды, сидя напротив него за столом, — Раф вчера опять пытался отдраить стены в тренировочном зале. Говорит, запах «старого Рафа» никак не выветривается. Представляешь? Донни оторвал взгляд от своих расчетов. Он посмотрел на неё. В его глазах не было прежней пустоты, но и тепла тоже не было. Только… анализ. — Запах — это совокупность летучих органических соединений, — произнес он. — Его нейтрализация требует комплексного подхода. Возможно, применение каталитических нейтрализаторов или биологических очистителей. Эйприл улыбнулась, хотя улыбка была грустной. — Или, может быть, иногда достаточно просто помыть стены, Донни. Ты всегда был мастером в таких простых вещах. Донни наклонил голову. — Простые вещи… они часто содержат неочевидные алгоритмы. Он посмотрел на свои руки. Они были чистыми, без единой царапины, без следов масла. Это были руки, которые раньше творили чудеса, но теперь, казалось, умели только листать файлы и вводить команды. — Я помню.., — прошептал он. — Я помню… тепло. Когда твоя рука… касалась моей. Это было… неэффективно. Но… Он замолчал, пытаясь найти слова. — Но приятно? — осторожно спросила Эйприл. Донни кивнул, его взгляд на мгновение сфокусировался. — Приятно. Это слово. Да. Это было «приятно». Для Эйприл это был крошечный, но драгоценный огонек. Маленький след прежнего Донни, пробивающийся сквозь лед.

***

Рафаэль был вне себя от бессилия. Он видел, как Донни медленно возвращается, но это было возвращение в виде призрака. Он видел, как Донни говорит «Эйприл», и в его голосе проскальзывает оттенок чего-то, что Раф не мог идентифицировать. Но он также видел, как после этих отблесков воспоминаний Донни снова уходил в себя, словно боясь собственной боли. — Он как пластиковая кукла, которую кто-то пытается оживить, — говорил Раф Леонардо, когда они тренировались в додзё. — Он говорит слова, но не чувствует их. Он двигается, но не живёт. Леонардо, теперь вернувшийся и ставший опорой для своей семьи, тренировался с отточенной точностью. Но в его глазах тоже читалась боль. — Он борется, Раф. Не забывай об этом. Шреддер вживил в него вирус. И этот вирус пытается его стереть. Но внутри него есть что-то, что сопротивляется. Эйприл, Майки, наши воспоминания… это то, что даёт ему силы. — Силы? — Раф швырнул свой сай. — Он чуть не убил меня, Лео! Он говорил о нас как о «биологических объектах»! Как это — силы? Это пытка! — Это пытка для него тоже, — тихо сказал Лео. — Думаешь, ему легко? Он чувствует, как его «я» распадается. Он чувствует эту боль, и его разум пытается от неё защититься. Поэтому он и уходит в холод, в логику. Потому что так ему легче. Раф стиснул зубы. Ему хотелось разнести всё к чертям. Хотелось найти Шреддера и заставить его почувствовать ту же боль. Но он знал, что это лишь усугубит ситуацию.

***

Майки, как всегда, пытался разрядить обстановку. Он принес Донателло старую игровую приставку, которую они когда-то вместе отремонтировали. — Смотри, Ди! — сказал он, стараясь, чтобы его голос звучал как можно более непринужденно. — «Ретро-рейсеры 5»! Помнишь, как мы с тобой зависали на ней? Ты тогда построил эту чит-команду, чтобы пройти самый сложный уровень! Донни посмотрел на приставку. Его взгляд задержался на экране. — Я… я помню, что это устройство для развлечения, — произнес он. — И оно обладает определенной вычислительной мощностью. Но… «чит-команда»? — Ну да! — Майки попытался объяснить. — Это как… как секретный код. Который делает игру лучше. Ты же любил делать всё лучше, Ди. Донни молчал. Он взял в руки джойстик. Его пальцы, словно по привычке, начали нажимать кнопки. Он не помнил игры, не помнил её правил. Но он помнил ощущение — ощущение контроля, ощущение порядка, который он мог привнести в хаос. — Я… я могу сделать её эффективнее, — пробормотал он, его глаза начали следить за движением пикселей на экране. — Этот алгоритм… он слишком медленный. Можно оптимизировать. Майки наблюдал, как Донни, словно во сне, начал нажимать кнопки с удивительной ловкостью. Его разум, даже будучи сломленным, помнил свои инстинкты. Он начал играть. И в этот момент, в его глазах мелькнул крошечный, почти незаметный проблеск прежнего азарта. — Да! — Майки закричал от радости. — Ты играешь, Ди! Ты играешь! Донни остановился. Он посмотрел на Майки. На его сияющее, полное надежды лицо. — Игра.., — повторил он. — Это… приятно? Майки кивнул, слезы навернулись на его глаза. — Да, Ди. Это очень приятно.

***

В лаборатории, после того как Майки ушел, оставив Донни с приставкой, Донни не играл. Он смотрел на экран, но его пальцы не двигались. Он думал. «Приятно». Это слово. Оно вызывало странный резонанс. Не в логических блоках, а где-то глубже. В той части его разума, которая была отмечена как «поврежденная». Он снова вспомнил Эйприл. Её улыбку. Её смех. Как она однажды, во время одной из его бессонных ночей, принесла ему стакан горячего шоколада и просто сидела рядом, слушая, как он бормочет о квантовой механике. Это было «приятно». Это было «тепло». Системная ошибка. Сбой программы. Невозможно обработать. Он знал, что должен стереть это. Что это опасно. Но впервые за долгое время, он почувствовал, что не хочет этого делать. Он чувствовал, что эти «ошибки» — это то, что делает его… не машиной. Он открыл файлы, которые Шреддер создал в его разуме. Файлы, которые должны были объяснить ему, что чувства — это слабость. Что любовь — это уязвимость. Но теперь, глядя на них, он видел в них не правду, а ложь. Он увидел, как Шреддер манипулировал им. Как он использовал его боль, его цинизм, его гений, чтобы построить свою империю. И в этот момент, в его холодном, расчетливом разуме, зародилось что-то новое. Ненависть. И желание. Желание бороться. Он начал искать. Искать лазейки в коде Шреддера. Искать ту самую «резервную копию», о которой говорил Рафаэль. Он знал, что это будет опасно. Что каждый шаг может стать последним. Но впервые с момента своего «обновления», Донателло чувствовал, что у него есть цель. Цель, которая выходила за рамки логики и эффективности. Цель — вернуть себя. И вернуть тех, кого он… Он замолчал. Слово «любил» было слишком болезненным. Слишком опасным. Но образ Эйприл, её смех, её теплая рука на его плече, всплыли в его сознании с новой силой. И в этот раз, система не смогла их стереть.

***

Эйприл сидела в своей комнате, перебирая старые фотографии. Вот они с Донни на вечеринке, где он, весь в краске, пытался объяснить ей, как работает лазер. Вот они на крыше, смотрят на звезды, и он, смущенно, подарил ей самодельный кулон в виде звезды. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их. Она знала, что это часть его. Часть того, кем он был. И она верила, что где-то внутри, даже в этом сломанном разуме, те воспоминания всё ещё живут. — Я не сдамся, Донни, — прошептала она, глядя на фотографию. — Я найду способ. Мы все найдем. Она не знала, как. Но она чувствовала, что в той крошечной, болезненной искре, которая появилась в его глазах, когда он говорил об «эффективности» и «приятности», было начало. Начало чего-то большего, чем просто код. Начало человека.