Крысоград. День прибытия.

Крысоград. День прибытия. Две картонные переноски на кухонном столе. Из каждой — едва слышный шелест испуганного дыхания. В клетке за моей спиной — привычный звуковой фон: тяжёлые шаги Ромы, бряцанье прутьев под лапами Шушары. Я открыла первую коробку. Оттуда, из клочка бумажных полотенец, выглянула серая мордочка с тёмными, как мак, глазами. Она не пискнула. Просто смотрела, затаившись, вся сжавшись в комочек страха. Вторая, её зеркальная копия, сидела глубже и не показывалась. — Ну, встречайте, — сказала я в пространство кухни. — Новенькие. В клетке наступила тишина. Потом раздался сухой, неспешный шорох. Рома слезла с полки и подошла к решётке. Она не суетилась. Её бурая, солидная фигура излучала не любопытство, а скорее усталую ответственность. Она обнюхала воздух, её усы дрогнули. В её взгляде, обращённом ко мне, читалась одна мысль: «Опять? Соду ещё толком не оплакали, а ты уже новых принесла?» Она была печальна. Её бока, которые я называла пушистыми, казались теперь не запасами авторитета, а грузом памяти. Контраст был оглушительным. Пока Рома размышляла о бренности бытия, с верхнего яруса сорвался вихрь. Шу-ш-ш-шара! Прыжок на прутья, лихорадочное карабканье, нос, тычущийся в щель. Её пёстрая шкурка дрожала от нетерпения. — Чик-чик-чик-ЧИК?! — её вопль был полон не вопросов, а требований. Кто это? Отдай сюда! Это съедобное? Можно потрогать? Я трону! Я взяла первую, более смелую крыску. Она замерла у меня в ладонях, тёплая и лёгкая, как перышко. Вторая, прижавшись к ней, издала тоненький, почти невесомый писк. Я пересадила их обеих в большую клетку, в отделенный уголок с мягкой подстилкой. Рома наблюдала. Она подошла ближе, обнюхала новых жильцов через прутья. Не агрессия, не радость — аудит. Оценка ресурсов и угроз. Она потянулась, ткнулась носом в серый бок. Крысёнок ахнул и замер. Рома фыркнула — неодобрительно или просто от щекотки в носу — и отошла, чтобы лечь на свою полку, спиной к суете. Её жест говорил: «Разобраться с этим — твоя задача, Хранитель. У меня своя печаль». А Шушара уже была в ударе. Она металась по своей половине клетки, пытаясь понять, как добраться до новых игрушек. Она висела вверх ногами, пищала, скребла перегородку. — Шуша, нет, — сказала я строго. — Они маленькие. Это Соя, — я ткнула пальцем в ту, что была чуть крупнее и смотрела в никуда, — а это… Вторая прижалась, спрятала морду. Её страх был умным, тихим, каким-то знакомым. В памяти, будто от вспышки, мелькнуло: белый комочек, красные точки-глаза, медленное, сосредоточенное качание. — А это Реми, — выдохнула я. Имя пришло само, как эхо. Реми. И Соя. Шушара, конечно, не слушала. Она уже переключилась на попытку открутить поилку. Рома прикрыла глаза, делая вид, что спит. Две серые крыски сидели, прижавшись друг к другу, в центре нового, огромного и страшного мира, полного странных запахов, тяжёлых взглядов и неукротимой энергии пёстрого демона на соседней территории. Это был не первый день Крысограда. Это был первый день новой эпохи — эпохи, где печаль Ромы и безумие Шушары должны были найти место для тихого страха Реми и туповатой отваги Сои. Я смотрела на них всех и понимала: равновесие, хрупкое, как стекло, уже дало трещину. И имя этой трещине было — будущее.