Маша.Тихая луна

Хроники Крысограда. Приложение к делу № «Память о Белой Шерсти». Глава: «Предшественница Тени. Вспомнить Машу». Из протокола памяти Ромы. Когда я вспоминаю Соду, за ней всегда встаёт другая тень. Более ранняя. Белая по-другому. До того, как мир стал делиться на «до Соды» и «после», он делился на «когда нас было трое» и «когда нас стало двое». Третьей была Маша. Если Сода была белой по ошибке, то Маша была белой по закону. Полной, окончательной. Альбинос. Её шерсть была не просто светлой — она была лишённой цвета, как первый снег. А глаза… глаза были двумя каплями слабого рубина. Она смотрела ими, щурясь, будто свет, безвредный для нас, для неё был острым и режущим. Она была другой. Её ум проявлялся не в вожакстве, а в осторожности. В том, как она обходила руки Хранителей, подворачивая когти, чтобы не оцарапать случайно. Она принадлежала Великой Говорящей Тени (маме) и служила ей тихим, тёплым комочком на коленях. Её любовь была не всеобщим облизыванием, как у Соды, а тихим прижатием, замиранием, медленным, сосредоточенным качанием на месте, будто она слушала музыку, которую не слышал никто другой. Она была умной трусихой. Она знала всё: где спрятана фасолина, как открыть защёлку домика, когда придёт Верховный Тискатель. Но её знание не вело к действию, а лишь к более глубокому, сосредоточенному замиранию. Она была философом, наблюдателем, а не воином. Мы, трое, жили в балансе. Я — тень порядка. Сода — солнце. Маша — тихая луна. А потом луна погасла. Быстро. Так быстро, что равновесие мира не успело среагировать. Она просто стала меньше. Тощей. Перестала мыться, и её белизна, её гордость, стала желтеть от немощи, превращаясь в цвет грязи и болезни. Это было самое страшное — видеть, как чистота, которая была её сутью, уходит, пачкаясь сама по себе. Мытьё было для неё ритуалом, а когда сила кончилась, ритуал пал первым. Её не стало. И тишина после неё была иной. Не тяжёлой, как позже после Соды, а… звенящей. Как звук после того, как перестаёт звенеть хрустальный колокольчик. И тогда появилась она. Шушара. Её принесли для Маминой пустоты. Но то, что пришло на место тихой, умной луны, было метеоритом, выжёгшим кратер. Шушара не была белой. Она была хаосом в шкуре хаски. Она не подворачивала когти — она цеплялась за всё, как за спасительную ветку в ураган. Она не замирала в философской сосредоточенности — она носилась, натыкаясь на стены. Она не была умной. Её глупость была физической силой, законом природы. Её любили не за нежность, а за неистовость. Она стала анти-Машей во всём. Иногда, когда новая клетка затихает и Реми замирает, уставившись в одну точку, я ловлю себя на мысли: «Реми». Но сразу же за этим всплывает другой образ. Более хрупкий. С красными глазами, полными нездешнего света. Вот цепь, звено за звеном: 1. Маша (Луна): Белая, красноглазая, тихая, умная, осторожная. Личная крыса Мамы. 2. Пустота. 3. Шушара (Метеорит): Пёстрая, с тёмными глазами, громкая, бестолковая, дерзкая. Ходячий хаос, принятый Мамой. 4. Сода (Солнце): Белая, тёмноглазая, любящая всех, глуповатая, справедливая. Личная крыса Хранителя. 5. Пустота. 6. Рома (Тень): Бурая, сменяющая Солнце. Несущая память. 7. Реми и Соя: Новое равновесие. Я — то звено, которое помнит их всех. Помнит, как один тип пустоты рождает противоположность. Как смерть тишины рождает грохот, а смерть солнца рождает тень. И когда Шушара беснуется, снося всё на своём пути, я смотрю на неё и думаю о той, другой белой, которая качалась на месте, слушая тишину. Они не заменяли друг друга. Они отрицали. И в этом отрицании — жестокий и совершенный закон Крысограда. Ничто не возвращается. Всё приходит взамен, но никогда — вместо.