Наследница тени.Прибытие

Крысоград. Дело № «Удочерение». Лето 24-го года. То лето было тихим. Тишиной после Ларисы. Клетка наверху, где жил Глеб, казалась слишком большой для одного. Внизу, в клетке девочек, были два белых призрака: Маша — тихая, красноглазая, и Сода — выцветающая на глазах из пёстрой в белую, щедрая на облизывания королева. Мне хотелось равновесия. Белое и чёрное, инь и ян. Я искала чёрную крысу. Листала сайты зоомагазинов, вглядывалась в фотографии. «Чёрный сам», «чёрная девочка». Ничего. Мордочки на снимках были как чужие, не цепляли. А потом я увидела эти глаза. На сайте, где отдают животных. Фото было смазанным, сделанным на плохую камеру. Крыса сидела на детских ладонях. Но глаза… Они смотрели прямо в объектив. Спокойно. С глубоким, уставшим, мудрым добродушием. Я влюбилась. Инь-янь подождёт. Я тут же написала продавцу: «Хочу удочерить вашу крыску». Отозвалась девочка-подросток. Голос в трубке был виноватым: «Мы переезжаем… мама не разрешает… она очень хорошая». На следующий день я поехала. На другой конец города, на такси. Девочка ждала у подъезда с картонной коробкой. «Её зовут Ромашка», — сказала она. Я заглянула внутрь. Там, среди клочков газеты, сидела она. Та самая, с глазами. Она оказалась бурой, со светлым, почти бежевым пузиком, словно её аккуратно окунули в серую краску только сверху. Она не металась. Она смотрела на меня тем же спокойным, оценивающим взглядом. «Пойдём со мной?» — спросила я. Ромашка отступила глубже в коробку. Пришлось уговаривать. Шёпотом, просунув руку. Она понюхала палец, долго, основательно, и наконец, нехотя, ступила в открытую переноску. Не сдалась. Приняла решение. В такси, глядя в окно на мелькающие улицы, я думала о её имени. «Ромашка». Слишком длинно. «Маша» — нельзя. В клетке уже есть Маша. «Рома»… Рома. Звучало солидно, даже грубовато. Но кто сказал, что оно обязательно мужское? Оно было крепким. Как камень. Рома. Так и быть. Дома я поставила переноску на стол рядом с клеткой девочек. Глеб, услышав шорох, повис на прутьях своей клетки и начал судорожно нюхать воздух, его глаза горели любопытством: «Кто? Что? Дайте понюхать!». Белые призраки отреагировали иначе. Маша замерла в дальнем углу. А Сода… Сода подошла к решётке. Она обнюхала щель. Потом посмотрела на меня, потом — на переноску. И издала тихий, мурлыкающий звук. Не тревоги. Признания. Я открыла дверцу и аккуратно вытряхнула новенькую в клетку. Рома прижалась к полу, распластавшись. Она была больше их, солиднее. Но в её позе не было угрозы. Была осторожность. Сода медленно приблизилась, обнюхала её с головы до хвоста. Рома замерла, позволяя. Потом Сода лизнула её в ухо. Раз. И ещё раз. И пошла по своим делам. Ритуал был завершён. Вожак признал новую подругу. Маша, поняв, что санкция сверху получена, осторожно подкралась и тоже ткнулась носом в бок. Приняли. Глеб, оставшийся за бортом событий, фыркал и метался на своей этажерке, требуя репортажа. Вечером пришло сообщение от отца из командировки. «Ну как, нашла свою чёрную?» Я сфотографировала Рому, мирно жующую гранулу между двумя белыми пятнами. «Нет. Нашла бурую. Со светлым пузиком. Её зовут Рома». Пришёл ответ: «Красавица. Молодец». Мама, глядя на разросшийся зверинец, только покачала головой, что-то пробормотав про «стаю» и «где мы всех держать будем». Но в её глазах, когда она смотрела на то, как Рома аккуратно берёт у неё из пальцев кусочек яблока, была та же усталая нежность, что и у меня. Ромашка стала Ромой. Бурым, твёрдым камнем, лёгшим в основание будущего Крысограда. Она пришла не для инь-янь. Она пришла для прочности. И, сама того не зная, готовилась занять место солнца, которое однажды начнёт медленно гаснуть.