Иммунный бунт

Крысоград. Дело № «Иммунный бунт, или Почему мой организм ненавидит опоссума больше, чем я». Беру эту чукчу на руки. Потому что выпрашивала. Не просто пищала — выводила целую арию жалобного визга, цеплялась за прутья, смотрела такими глазами, будто я заперла её в сейфе с сокровищами и ушла. Ну взяла. И она — впивается. Её когти — не когти. Это микроскопические гарпуны, отточенные на камне безумия и гранулах. Они входят под кожу с лёгким, почти нежным щелчком, а потом — разворачиваются внутри. Боль — острая, чистая, как вспышка. И из глаз — предательски, рефлекторно — слезы. Не от обиды. От физиологии. «Слезы из глаз, я кричу или плачу...» Строка из старой песни сама всплывает в голове, как поплавок. Та песня была не про это. Там были душевные муки, метафоры. А рядом, в другой куплете, крутилось: «Искры из глаз, я не кричу и не плачу...» Тогда это казалось глубокомысленным образом — внутреннее горение без внешних проявлений. Какая же я была дура. Сейчас слёзы — не метафора. Они солёные, горячие и катятся по щеке, потому что опоссум вонзил коготь мне в сухожилие. А искры? Искры — это белые вспышки в глазах от этой самой боли. Никакой романтики. Чистая, первобытная неврология. Я и правда не кричу и не плачу от этих «искр». Я шипю сквозь зубы: «Шушара, сволочь, отпусти...». Вот он, новый контекст. Всё, что я когда-то напевала про страдания, оказалось инструкцией по технике безопасности при контакте с крысой-аллергеном. Сидит, греется. Дышит. Её шерсть пахнет сеном, детством и чем-то острым, индивидуальным, чисто шушиным. Я нюхаю эту шерсть, как нюхают грозу перед дождём — зная, что будет плохо, но не в силах отказаться. Она урчит. Мир. А потом начинается. Сначала — лёгкий зуд в месте, где её когти-гарпуны вошли. Потом — тонкая красная сетка, расходящаяся от каждой ранки. Пятно. Единое, огромное, пылающее пятно на всей внутренней стороне предплечья. Рука выглядит так, будто её только что прижали к утюгу. И чешется. Чешется так, будто под кожей кипит рассадник мошек из того самого ведёрка. Ставлю её обратно в клетку. Она обиженно чикает: «Что так быстро?». А у меня уже предательский щекочущий спазм где-то в глубине черепа. БАМ. Чих. Не «апчхи». А «АПЧХХХИЩЩЩ!», с надрывом, с вывертом грудной клетки. Слёзный водопад. Из глаз — уже не искры, а целые фейерверки стыда и ярости. Рука горит. Нос течёт. Я чихаю второй, третий раз, уже в бешеном, истеричном темпе, как пулемёт, отстреливаясь от невидимого врага. Враг — в клетке. Враг смотрит на меня с живым, неподдельным интересом: «О! Новый ритуал! Нравится!». Бегу. Таблетка из блистера. Глотаю, не запивая, потому что руки трясутся. Потом — в ванную. Смываю с руки её запах, её невидимые чешуйки кожи, её ауру. Вода горячая, кожа красная, как будто я только что попыталась обнять солнце. Думаю: «Всё. Смыла. Сейчас выйду, и всё будет хорошо». Выхожу. Только дверь в комнату открою — всё. Это не воздух. Это — концентрат. Тончайшая взвесь её перхоти, слюны, частичек подстилки и чистого, дистиллированного духа опоссума. Он бьёт в нос, как кувалдой по переносице. Начинается атака. Чихаю так, что, кажется, вот-вот выплюну лёгкие на кафель в прихожей. Чихаю сериями, с паузами на судорожный вдох. В глазах темнеет. Соседи наверху, наверное, думают, что я завела не крысу, а демона чиха, и теперь он меня изнутри разрывает. Таблетка? Какая таблетка? Она смеётся где-то в печени, не успев даже раствориться. Усмиряется это только через полчаса. Сижу на кухне, у клетки с пристыженной Ромой и близнецами, дышу их нейтральным, безопасным воздухом. Рука в крапинку. Голова пустая. Я проиграла. Снова. А утром. Только проснулась. Только глаз открыла. Ещё даже не встала, не подошла к её клетке. Лежу, смотрю в потолок. И — бац. Мгновенный удар в нос. Чистый, резкий спазм. Чих такой силы, что тело вздрагивает на всей кровати, а голова бьётся о подушку. И сверху, сквозь перекрытия, доносится голос соседа, прооравший в тишине утра: «Будь здорова!». Лежу. Не знаю, смеяться или плакать. Смеяться — потому что это идиотизм космического масштаба. Плакать — потому что это моя жизнь. Мой организм объявил войну одной-единственной крысе во вселенной. И проигрывает. С позором. Ни к каким врачам я не хожу. Зачем? Диагноз ясен как божий день: несовместимость жизни с опоссумом в одном замкнутом пространстве. Лечение известно: исключить контакт. А это равносильно тому, чтобы выключить солнце, потому что оно слишком яркое. Нельзя исключить контакт с атмосферой. С смыслом. С пружиной, которая заводит мой день. Я скоро не выдержу. И Шушара будет жить на кухне. Прямо вот со всеми. Неважно, что там нет места для клетки. Если надо — подвешу её к потолку, как люстру. Пусть висит, как грозная, полосатая, чихающая Пандорина шкатулка. Рома сойдёт с ума. Реми получит вечный источник паранойи. Соя обретёт новый объект для тупого созерцания. А я буду чихать уже не в одиночку, а хором со всеми членами семьи — от аллергии и абсурда. Так что алгоритм такой: 1. Взять опоссума. 2. Получить гарпуны в руку и дозу аллергена в нос. Получить наглядный урок о разнице между поэтическими «искрами из глаз» и реальными слезами от когтей. 3. Пережить иммунный бунт. 4. Принять таблетку. 5. Смириться. 6. Повторить. Это плата. Не за крысу. За хаос. За то, чтобы в комнате был двигатель, заставляющий меня чихать, ругаться и чувствовать себя живой. Моё тело считает Шушару ошибкой, вирусом, угрозой. А моё всё остальное — знает, что она единственная, кто честен в этом мире. Она не скрывает, что она — катастрофа в полосатой шкуре. И моё тело честно на неё реагирует. Чих за чихом. Искра за искрой. Слеза за слезой. Теперь я воспринимаю те старые строчки в совершенно другом контексте. Они больше не про душевные терзания. Они — техническое описание моей аллергии. И в этом есть своя, уродливая, идеальная правда. Так что соседу сверху: спасибо за пожелание здоровья. Но здоровье здесь ни при чём. Здесь — война. И я уже давно проиграла. С насморком, красной рукой и переосмысленным текстом для старой песни. P.S. Пока я всё это писала, Шушара спала в своей клетке. И во сне начала пищать — тонко, жалобно, по-детски. Ей, наверное, кошмар приснился. Про ту самую войну, которую мы ведём. Я взяла её, спящую, на руки — успокаивать. Она, не просыпаясь, впилась когтями в мою и без того красную кожу, задышала чаще и… начала икать. Во сне. Сопротивляясь кошмару. А потом, уже на грани пробуждения, липким, тёплым языком облизала мне палец, прямо над свежей царапиной. И я забываю иногда, среди всей этой истории с чихами и гарпунами, что она не только хаос. Она ещё и ребёнок, который нуждается в ласке. Даже если эта ласка выглядит как объятие с применением холодного оружия и заканчивается иммунным апокалипсисом. Всё сложно. И всё просто одновременно. И я, кажется, уже готова подвесить эту люстру к потолку на кухне. Будь что будет.