Пропажа носка

Дело №: пропажа носка, или Почему мой мир всегда без одного носка Запись в протокол: 20:14. Начинается ночь великого и бессмысленного гнева. Я хожу. Нет, я не хожу. Я марширую. По квадрату три на четыре метра, с яростью римского легионера, который только что обнаружил, что его сандалии украли, а вместо них оставили две мокрые тряпки и насмешливую записку на варварском наречии. В моём случае варварское наречие — это тишина, нарушаемая только скрипом паркета и моим собственным тяжёлым дыханием. Причина? О, причина достойна эпической поэмы, которую я сочиню и сразу же сожгу. Носок. Да. Вы не ослышались. Не жизнь, не любовь, не смысл бытия. Носок. Кричаще радужный, полосатый, как вырвиглазный неоновый единорог. Он был. Я его видела. Положила на спинку кресла. Рядом лежал его брат-близнец, такой же психоделический. Я сделала один (ОДИН!) шаг к зеркалу, чтобы собрать в пучок эту разноцветную копну отчаяния на голове. Разворачиваюсь. Возвращаюсь к креслу. На спинке лежит одинокий радужный носок. Второй испарился. И вот тут включается оно. Чувство. Не холодные ноги — с этим я уже давно смирилась, как с фоновым шумом вселенной. Нет. Чувство незавершённости. Оно острое, зубастое, как голодный комар в темноте. Он же БЫЛ. Куда делся? Надо найти. Иначе мир даст трещину. Иначе я останусь с ощущением, что где-то там, в другом измерении, лежит одинокий радужный носок и смеётся надо мной всеми цветами радуги. Это не про тепло. Это про принцип. Про порядок. Про то, чтобы кислотно-яркие вещи лежали парами, как и положено в приличной вселенной. И да, я полностью игнорирую тот факт, что у меня есть тапки. Потому что тапки — это система. Их надо снимать и надевать. А если я лягу на диван? Придётся снимать. А потом встану — опять надевать. Это целая история. Носки — они как вторая кожа. Надел и забыл. А тапки — это уже отношения. А у меня сегодня нет сил на отношения. Только на ярость. Логика? Абсурдная? Да. Но это моя логика, и сейчас она диктует мне закон: НАЙТИ ВТОРОЙ РАДУЖНЫЙ НОСОК. И игнорирую, что на моих ногах уже другие носки. Да, я за те двадцать минут истерики успела надеть другие. Но это не те. Это — костыли. Временное решение. Пока я не найду ПРАВИЛЬНУЮ, ОСЛЕПИТЕЛЬНУЮ ПАРУ, мир будет кривым и унылым. С этого момента начался ритуал под названием «Я страшна в гневе, и сейчас вы всё узнаете». Я прокляла ткань пространства-времени, законы сохранения материи и свою собственную неспособность уследить за куском разноцветного трикотажа. — Ну где же ты, тварь трикотажная ?! — это было сказано с такой плотной концентрацией одержимости, что, кажется, лампочка на потолке на мгновение притушила свет. Потом пошли поиски. Я смотрела везде. Под креслом, в кресле, за креслом. Я встряхнула каждую вещь в радиусе трёх метров. Я заглянула под кровать с фонариком телефона, как спецагент, ищущий бомбу, а нашла только пылевого кролика размером с саму Реми и старую конфетную обёртку. Ничего. Носок вышел в окно. В одноходовку. И тут моё внимание привлекла она. Шушара. Я выпустила её погулять с чётким, как приказ капитана, инструктажем: — На большой диван не бегать (у меня два спальных места: диван и это кресло). На стол не лазать. В туалет — либо на тряпочку, либо мяукни, как порядочная крыса-оборотень, и я тебя водворю в клетку. Ничего не грызть. Не летать (по желанию). И не разбрасывать шерсть. Все понятно? Она, естественно, проигнорировала всё, кроме слова «гулять». И теперь носилась по раздвижному креслу, как полосатый метеор, заряженный абсурдом. Её счастливое урчание контрастировало с моим внутренним штормом, который уже достиг уровня «красный код по всем берегам». Прошло ещё двадцать минут. Я сдалась. Не нашла. Просто рухнула на пол рядом с креслом, где бушевал пушистый ураган. Лежу. Морда лица красная и влажная. Вся вспотевшая. А в голове стучит: незавершенность, незавершенность, незавершенность. — Носок провалился в изнанку, — хрипло заявляю я потолку. И тут, лампочка в люстре мигнула. Один раз. Я медленно подняла бровь и посмотрела на нее. — Допустим. И в этот момент я вижу ее. Точнее, слышу странный шуршащий звук. Поднимаю голову. На краю кресла, в складке между сиденьем и спинкой, копошится что-то полосатое. Шушара. Она не смотрит на меня. Она с фантастическим усердием роет лапами в этой складке, будто пытается докопаться до ядра планеты. И из этой складки, как волшебный фокус, она… вытаскивает. Мой. Носок. Яркую, мокрую теперь, радужную полоску. Он был там. ВСЁ ВРЕМЯ БЫЛ ТАМ. Версия Шушары. Всё идёт как надо. План: узнать, как Гигант реагирует, когда теряет маленькую разноцветную тряпочку. Шаг первый: дать тряпочку. Шаг второй: забрать тряпочку, когда Гигант смотрит в другое место. Шаг третий: смотреть. Смотрю. О, это было сильно! Гигант ходил кругами, рычал, светил под кровать. Не просто злилась. Она ИСКАЛА. Как будто от этой разноцветной тряпочки зависело всё. Отлично! Всё работает. Я сидела на своём Космическом Кресле. Тряпочка была спрятана в дырке. Гигант искала везде, но не в дырке. Как обычно. Потом Гигант устала. Упала. Стала похожа на большую грустную тряпку. Пора. Шаг четвёртый: вернуть тряпочку. Но не просто так. С приключением. И с меткой. Я её… немного пометила. Для истории. Чтобы мои цвета смешались с её цветами. Гениально. Я начала копать. Рыла, как будто там спрятано самое важное сокровище. И вот он — радужный край. Ухватила зубами и потащила. Вот я стою на краю Кресла, разноцветная тряпочка висит у меня в зубах. Гигант смотрит. В её глазах всё: и «ах ты ж», и «ну наконец-то», и «я так устала». Идеально. Версия Хранительницы. Я смотрю, как она, пыхтя, тащит эту кислотную радугу из щели. Вся моя двадцатиминутная одержимость, весь марш-бросок по комнате — всё это было… из-за этого? Я протягиваю руку и забираю трофей. Он влажный и тяжёлый. И тут до меня доходит запах. Резкий, знакомый, неоспоримый. — Ты его обоссала? — спрашиваю я без эмоций. — Серьёзно? Ты украла радужный носок, спрятала, а потом ещё и пометила? Шушара смотрит на меня с видом инопланетного археолога, нашедшего артефакт. «Естественно. Иначе как я докажу, что это моё открытие? Я добавила в палитру свой оттенок». Чувство незавершенности исчезает. Мгновенно. Его сменяет другое — понимание полного, абсолютного абсурда. Я сижу на полу в носках (других, скучных), а в руках у меня держу носок-трофей, который теперь является биологическим образцом современного искусства. Я медленно встаю, иду к корзине для белья и бросаю туда оба носка — и тот, что был в щели, и его одинокого радужного брата, который всё это время ждал на спинке кресла. — В стирку. Оба. Мир больше не кривой. Он просто немного влажный, плохо пахнет и потерял все свои яркие цвета. Миссия выполнена. Одержимость удовлетворена самым идиотским способом. Шушара, довольная, спрыгивает с кресла ко мне на грудь, устраивается и начинает методично вылизывать лапу. Её миссия выполнена блестяще: она не только нашла, но и присвоила. Поставила жирную, желтоватую точку на моей радуге. Конец делу о носке. Архив закрыт. Стирка включена. Радуга отправлена в карантин.