Притворство

Дело № «Притворство» Выключила «Очень странные дела». Тишина такая густая, что в ней, кажется, можно было бы резать ложкой ту самую пасту, которую я сейчас открываю. Знаю про аллергию. Горло потом будет чувствовать себя так, будто по нему прогулялся ёжик в грубых носках. Но я мажу. Щедро. Как будто крашу забор перед приходом комиссии. И вот она, моя ночная работа: жевать и наблюдать. Реми на полке. Моет морду. Спокойно, методично, как хирург перед операцией. Ни намёка на тот хаос, который обычно включает в её голове звук чихнувшей мухи. Ложка замирает у моего рта. Я превращаюсь в столб, только сладкий и с арахисом. И тут происходит чудо. Она чувствует взгляд. Её лапка, которая только что так старательно наводила марафет за ухом, зависает в воздухе. На полпути к идеалу. Будто у неё в голове кто-то выдернул шнур из розетки. Я даже не успеваю проглотить. Я просто смотрю. А она запускает Программу. Всё её существо сжимается, как пружина от сломанного дивана. Начинается дрожь — не просто дрожь, а целый вибрационный этюд «я-сейчас-умру-от-страха». Она бросает на меня взгляд через плечо — один чёрный глаз, полный такого накалённого, почти театрального ужаса, что у меня левая бровь взлетает так высоко, будто пытается сбежать с моего лица и спрятаться в волосах. Потом — кульминация. Она срывается с места, спотыкается ровно о ту самую воображаемую неровность на идеально гладком пластике, издаёт писк, в котором слышны все семь нот драмы, и исчезает в трубе. Я сижу. С ложкой. С пастой во рту. С лицом, на котором, кажется, навсегда застыло выражение полного, беззвучного «АААА, СЕРЬЁЗНО?!». Мой мозг, отравленный сахаром и орехами, медленно выдаёт вердикт: «Всё. Тапочки не просто приплыли к дивану. Они запрыгнули на него, надели наушники и начали отплясывать тверк под гимн Крысограда. Меня разводят, как последнего лоха. Эта пушистая аферистка только что на моих глазах провела одноактную трагикомедию с прологом и эпилогом. Я опускаю ложку. Она падает на стол с таким грохотом, будто я бросила наковальню. От неожиданности я вздрагиваю всем телом, и вторая капля пасты летит уже не на колено, а мне прямо на нос. Я сижу с шоколадной точкой на переносице, с лицом человека, которого только что ограбили, при этом вежливо похлопав по плечу. «Браво, — мысленно аплодирую я. — Браво, Реми! На бис! Ты не крыса. Ты — Мэрил Стрип в шкуре грызуна. Я твоя поклонница. Я твой продюсер. Я твоя жертва». Горло напоминает о себе ехидным першением. Аллергия никогда не притворяется. Она — единственный честный зритель в этом зале. Я подхожу к клетке, вытирая нос тыльной стороной ладони (теперь и на руке пятно). Смотрю на серую морду в трубе. — Гениально, — говорю я вслух голосом, в котором смешались восхищение, ярость и приближающаяся хрипота. — Просто гениально. Тебе «Оскара» в лапки или сразу миску с горохом? Из трубы — тишина. Потом… легчайший скрежет когтя по пластику. И еле слышный, но отчётливый звук: «Чик-чик». Это не писк. Это — курок. Выстрел в молчание. Это её «спасибо, принимаю». Я отхожу, бормоча себе под нос что-то про то, что мы все в этой жизни лицедеи, и что пора бы уже бежать за антигистаминным, пока горло не сомкнулось наглухо. Она притворяется, чтобы царствовать в своей трубе, получая лучшие куски. Я притворяюсь, что контролирую свою жизнь, пока та паста медленно, но верно превращает мои дыхательные пути в наждачную бумагу. Я глотаю таблетку, запивая её холодным чаем, и сажусь в темноте. Смотрю на клетку. И вдруг начинаю тихо смеяться. Смеяться до слёз, до кашля. Потому что это — идеальный абсурд. Мы с ней — два зеркала, отражающие друг в друге кривые рожи. И в этом есть какая-то совершенная, идиотская красота. Из трубы доносится довольное посапывание. Спектакль окончен. Актриса отдыхает. А у меня на носу засыхает шоколадное пятно, как памятная медаль «За наивность».