Кинокритик

Дело№ «Кинокритик» Листала что-то про какого-то мутанта с мечом. Сериал, не сериал — непонятно. Герой в кожанке спускается в подвал, а там — крыса. Сидит, смотрит красными глазками-бусинками. Кадр на три секунды. Я замираю с сухариком со вкусом шашлыка на полпути ко рту. Поднимается одна бровь. Лицо медленно складывается в эталонную маску «штош». Сухарик крошится на диван. — Ну-ну, — говорю я экрану, слюнявя палец, чтобы собрать крошки. — Сейчас она бросится. Прямо в горло. Потому что все крысы в кино — это переносчики чумы, психоза и сюжетных поворотов. Крыса на экране фыркает (озвучка, конечно, кошачья) и убегает. Я вздыхаю с таким облегчением, будто только что отговорила её лично, и хрущу сухариком с уже нарастающим раздражением. *** Пересматриваю «Гарри Поттера». Одна. Третий фильм. Петтигрю. Сидит в образе крысы, дрожит. Я жую чипсы с сыром, шурша пакетом так громко, что заглушаю диалоги. — Во мышь… — бормочу я, видя, как он прикидывается несчастным. — Приплыли тапочки к дивану. Взрослый мужик. Предатель. Убийца. В теле крысы. Ты не «несчастная крыска», ты — говняк в пушистой обёртке. На экране он превращается обратно. Я откладываю чипсы, потому что руки начинают чесаться сильнее — и от аллергии, и от бешенства. Беру бутылку милкиса, отпиваю большой глоток, смотрю на экран пустым взглядом. «Шприц мне в вену. Головой об стену», — мысленно констатирую я. И продолжаю жевать. *** Какой-то исторический сериал про катакомбы. Ведущий с пафосом говорит: «Осторожно! Они ведут себя как крысы!». Я, которая до этого открывала пачку новых конфет с орехами, замираю с одной конфетой во рту и открытым, влажным от шоколада ртом. Буквально. Как рыба. Закрываю. Открываю снова. Конфета падает на колени. — Как КРЫСЫ? — обращаюсь я к экрану, уже чеша ладонью по голой ноге. — Что значит «как крысы»? Умно? Стайно? Тихо крадутся, чтобы не привлекать внимание гигантских тупиц с факелами? Или, может, они сейчас начнут всех облизывать и прятать горох в щели? НУ ЧТО ЗА… Ведущий, естественно, не слышит. Я ещё десять минут сижу, бормоча под нос про стереотипы, яростно расчёсывая краснеющую кожу на запястье и допивая тёплый липтон, который уже отдаёт горькой пылью. *** «Очень странные дела», третий сезон. Тот самый момент. Я знаю, что будет. Рука сама тянется к пакету с чипсами, но я её одёргиваю. Вижу, как камера плывёт над морем серых спин. В горле встаёт комок — не от страха, от предчувствия мерзости. — Нет-нет-нет-нет, — начинаю я бубнить, зажмуриваясь и прикрывая глаза ладонью, на которой уже выступили розовые пятна. — Не буду. Сколько раз смотрела, столько раз пропускаю. Не буду. Из колонок доносится тот самый, противный, влажный, хлюпающий звук. Я издаю стон, похожий на звук лопнувшей поилки в клетке Шушары, и зарываюсь лицом в подушку, пахнущую сухариками и моим отчаянием. После сцены выхожу на кухню, чтобы посмотреть на живых, целых, неслившихся-в-монстра Реми и Сою. Дышу. Возвращаюсь. Продолжаю смотреть. Я — мазохист с аллергической сыпью. *** Мультфильм «Рататуй». Начало. Маленький Реми на улице, учится отличать яд от еды по фантикам. У меня сжимается сердце в комок, а рука — тянется к банке с той самой шоколадно-ореховой пастой. Порочный круг. — Вот, — говорю я пустой комнате, уже откручивая крышку. — Вот же. Они не тупые. Они умные. Они учатся. И они голодные. Я мажу пасту прямо на палец, потому что ложка далеко. Ем. Чешусь. Смотрю, как анимированный крысёнок ищет своё место в мире, и чувствую, как моё горло начинает медленно, но верно сжиматься. Ирония? Да. Заслуженная. А когда кто-то потом говорит что-то про «крысу из Рататуя», я смотрю на него с плоской, как доска, улыбкой, внутри себя повторяя: «Его зовут Реми. Рататуй — это блюдо. А мою Реми, вообще-то, назвали в его честь, так что проявляйте уважение». *** Потом есть просто сцены. В любом сериале про учёных. Клетки. Маленькие, тесные. И в них сидят крысы. Без имён. Я перестаю следить за сюжетом. Я слежу за фоном. Жую последние крошки из пачки, пью тёплый, сладкий милкис, который уже не радует. Вижу понурые спины в клетках на полке — и моя рука сама тянется к нашей клетке, к прутьям. — У вас даже гамака нет, — шепчу я экрану, где учёный в белом халате равнодушно что-то записывает. — Ни трубы, ни минерального камня. Ну говняк. Настоящий. Я сижу с лицом лица — в нём и злость, и брезгливость, и та самая усталая беспомощность, когда хочется кричать на весь мир, но ты только чешешь зудящую ладонь и понимаешь, что даже своим крысам не можешь объяснить, почему где-то там их сородичи — просто декорация для чужого страха. А потом я нажимаю паузу, иду мыть руки от крошек, смотрю в зеркало на своё отражение с подведёнными чёрным глазами и красными пятнами на шее. И мысленно добавляю эту сцену в длинный список причин, почему лучше сидеть дома. Где крысы — не символ ужаса, а соседи по абсурду. Где они хотя бы имеют имена. И где я, почесываясь, могу ворчать на них за настоящие провинности, а не за те, что им приписывают там, на экране.