Неявка

Дело№ «Неявка» Сообщение пришло в одиннадцать вечера. «Завтра похороны, помнишь?» Я помнила. Я помнила каждый день с того дня, когда пришло первое известие. Помнила во сне, в строчках песен, в тишине между скрипом прутьев клетки. Помнила так, что кровь в жилах не бежала, а стыла — не метафорически, а физически, как будто меня окунали в ледяную воду без права на всплытие. «Я не приду, — отправила я. — Не осилю». Думала, на этом всё. Поймут. Ведь они знали. Знают, что случилось тогда, в апреле-мае 2025. Знают, что я сбежала и не дала шанса на объяснение, хотя всегда даю шансы. Всем. Кроме неё. Но пришёл ответ. От неё. От той, что встала тогда между мной и бурей. Которая защищала, которая её не любила, которая знала всю подноготную и всё равно сказала: «Даже я иду». Даже она. Которая не была знакома. Которая ненавидела её за меня. Она едет провожать. А я — нет. Меня прокололо. Остро и глубоко, как иглой под ноготь. «Не коли меня, — написала я, пальцы дрожали, делая опечатки. — Я правда не осилю. Это меня сломает». Не дописала — окончательно. Не показала слабость. Я ведь не просто так ушла из всей той компании. Я построила стены, чтобы выжить. «Я не колю, — пришёл ответ. — Мне всё равно, кто там будет. Главное — я еду провожать». Я закрыла глаза. Перед глазами поплыли пятна — фиолетовые, как свет от ленты. Я представила её там. В чёрном. В толпе. У гроба. И меня там нет. И я — предатель. Снова. Даже в последний путь не провожаю. Не даю и этого. «Расскажешь, как прошло», — выдохнула я в экран. Это всё, на что хватило сил. На формальность. На дистанцию. Но если честно — я даже знать не хочу. Не хочу краткого содержания, не хочу подробностей. Потому что за каждой деталью встанет то самое — истерика на грани, от которой я бежала тогда и от которой бегу сейчас. Потому что я боюсь не её. Я боюсь себя там. Себя, которая может не выдержать и сломаться у всех на глазах. Опять. Я чувствую вину. Тяжёлую, липкую, как дёготь. Она умерла. А я жива. Я сбежала. Я не протянула руку. Я не дала шанса. И теперь её нет. И я не пришла. Это и есть ненадёжность рассказчика. Я показываю вам дыры в истории, обрываю предложения, увожу в сторону. Говорю «стычка», но не говорю, что там было. Говорю «ярость», но не показываю её масштаб. Я скрываю самое страшное — и от вас, и от себя. Потому что если выложу это на свет — мне придётся смотреть. А я не могу. Сажусь у клетки. Рома спит, положив морду на лапы. Шушара во сне дёргает лапкой. Соя что-то тихо жуёт. Реми молчит в трубе. Они не знают, что такое вина. Они не ходят на похороны. Они просто живут. И дышат. И шуршат сеном. А я сижу на полу, обняв колени, и чувствую, как холод из жил медленно перетекает в кости. И думаю: вот оно. Цена безопасности. Одиночество. И тихая, никому не видимая истерика в четырех стенах, под аккомпанемент посапывания крыс. Я не приду. Не попрощаюсь. Я просто останусь здесь. Своей ненадёжной, трусливой, живой тенью.