Запах третий: Мятная жаба

Несмотря на приглашающие запахи корицы и глинтвейна, Драко Малфой искал не утешения, а забвения. И нашёл его в одном-единственном месте, где в предпраздничной суете его не трогали — на почти пустой трибуне для зрителей у замёрзшего озера, где тренировалась команда Гриффиндора по квиддичу. Холодный, колючий воздух пах снегом и сосной, мокрой кожей и потом. Здесь не было ни пряного уюта, ни сладкого томления. Только резкая, честная свежесть, обжигающая лёгкие. Парень сидел, закутавшись в самую тёмную мантию, какую смог найти, без герба, конечно, и смотрел, как в сумерках носятся красные пятна. Они кричали, смеялись, их голоса доносились обрывками, полные азарта и пустого веселья. Им было легко. Им было проще забыть. Тело, лишённое за последний год привычных изнурительных тренировок, скучало по этой боли, по этому точному, яростному расходу энергии. Но метла пылилась где-то на чердаке Мэнора, а возвращаться в команду Слизерина сейчас — значило бы стать мишенью и для чужих – Пожиратель, избежавший наказания и для своих – предатель, опозоривший фамилию. Не все слизеринцы придерживались такого мнения. Но энтузиасты были – напомнить ему. Правда, после пары жалящих заклинаний Блейза и едких колкостей Пэнси от него отстали. Вопреки мнению школьных сплетников, друзья у слизеринского принца были. И всё же Малфой теперь пребывал в подвешенном состоянии, как снег, кружащийся в воздухе, не решаясь упасть. Свисток. Тренировка закончилась. Игроки, громко переговариваясь, потянулись к раздевалкам, расположенным в каменном павильоне у кромки леса. Драко уже собирался уйти, когда чуткий слух выхватил фамилию. Грейнджер. Шёпотом. Так всегда бывает. Если начать говорить шёпотом, люди будут прислушиваться старательнее. Но возвышавшийся над толпой дружков Кормак Маклаген вряд ли об этом задумывался. Он с лёгкой опаской бросил взгляд на быстро удаляющиеся в сторону раздевалок фигуры Поттера и Уизела. Те яростно спорили о новой тактике и на заговорщицкие шепотки не обратили внимания. А Драко обратил. Странные, мерзкие перемигивания. Похлопывания по спине. Что-то про пиво в «Трёх мётлах»… Может быть, фамилия Грейнджер ему просто померещилась? В последнее время она его преследовала. Слишком много её высокомерно вздёрнутого носа, непослушных волос и изучающих глаз. Стоит ли..? Что-то ёмкое и кислое подкатило к горлу Драко. Маклаген. Тупой, самовлюблённый, невежественный выскочка. Символ всего громкого, бесцеремонного. На войне такие могли прятаться за чужие спины, а после неё носить свои шрамы (если они вообще были) как ордена. Они же принадлежали к победившей стороне. Неважно, каков был их собственный вклад в эту победу. Вместо того чтобы уйти, Драко, движимый внезапным импульсом, спустился с трибун и скользнул к задней стороне павильона. Оттуда, через полуоткрытую дверь, доносились голоса из мужской раздевалки. Парень присел на корточки в тени, чувствуя, как утопает в глубоком снегу и тот забивается в ботинки, холодя кожу. Запах мокрого камня, пота и старого дерева смешивался с ароматом чьих-то оставленных на скамейке мятных леденцов — резким, химически-сладким. Драко Малфой подслушивает разговоры гриффиндорцев в раздевалке. Если кто-то его тут увидит, шуточек и сплетен о его интересе к голым парням не избежать. Сущая мелочь на фоне остальных, если подумать. И тут он услышал. – Поттер и Уизли точно уже ушли?.. Ну, я ж говорю, ребята, дело в шляпе! — гремел голос Маклагена, заглушая шум воды и смех. — Героиня войны, принцесса факультета... Интересно, что у неё под мантией? Всегда такая чопорная! Будто пизда у неё золотая! – Может, и правда, золотая? – хохотнул кто-то. Хохот. Грязный, поддакивающий. Драко замер. Пальцы непроизвольно впились в каменную кладку. Вы же гриффиндорцы, мать вашу! Почему никто не заткнёт его фонтан с дерьмом?! – Я проверю! – самодовольно отозвался Маклаген. – Как и все девки, Грейнджер наверняка мечтает о крепких объятиях настоящего мужика, после всей этой кровавой бойни. И тут я – такой весь готовый утешить! – Ты её на свидание-то как выманил, Корм? — спросил кто-то. Драко ведь даже не знал, кто там, в новом составе гриффиндорской команды. Чёрт. – А просто! Сказал, мол, нужно обсудить памятную доску погибшим за Хогвартс. Дело благородное, она же на такое ведётся — на всё «важное» и «благородное». А вечерком в Хогсмиде... — голос снизился до похабного шёпота, но Драко уловил каждое слово. — ...ну, там… выпьем, она расслабиться. Десять галлеонов держу, что до утра моя будет. Хочешь, Уоррен, тоже ставь. Лёгкие деньги. В груди у Драко что-то взорвалось. Не ярость даже. Нечто более холодное и смертоносное. Ледяное, сковывающее бешенство. Оно поднялось по горлу, оставив во рту вкус медной монеты и ментоловой горечи — точь-в-точь как от той самой «Мятной жабы», которую в детстве раскусил разок и больше никогда не брал. Драко видел её в больничном крыле. Хрупкую девушку, с тёмными кругами под глазами, с пальцами, вцепившимися в простыню от кошмара. Видел, как гриффиндорка теребит рукав, скрывающий шрам. Видел сегодня в коридоре — с книгой, с веткой остролиста, с нелепой слезинкой на щеке, когда она вспоминала свой шумный, пахнущий мандаринами дом. Она была... такой настоящей. Изломанной, но не сломленной. Умной до боли. И она была чище, благороднее всей этой тупой, хвастливой своры, вместе взятой. А этот самодовольный ублюдок... говорил о ней, как о трофее. Как о способе выиграть пари. Как о вещи. Драко резко выпрямился. Колени затрещали от холода и напряжения. В ушах звенело. Ему нужно было уйти. Сейчас. Пока он не ворвался туда и не вмазал Маклагену по тупой, ухмыляющейся роже, сбивая улыбку вместе с зубами. Парень отвернулся и почти побежал по тропинке обратно к замку, но не через главный вход, а через чёрный ход, ведущий в подвал. Ему нужно было одиночество. Во мрак. Тишину. Но вместо этого слизеринец наткнулся на маленькую, уютную сцену. В нише у кухонного входа, откуда так вкусно пахло пирогами, стояла запыхавшаяся первокурсница-пуффендуйка. Держала в руках разбитую стеклянную банку, из которой на снег высыпались десятки крошечных, изумрудно-зелёных мятных жаб. Они беспомощно прыгали в снегу, их сладкий, резковатый аромат конфетной мяты смешивался с запахом земли и льда. Девочка вот-вот готова была расплакаться. Без мысли, на чистом автоматизме, Драко вытащил палочку. – Репаро. Осколки стекла собрались обратно в идеальную банку. – Акцио мятные жабы! Зелёные конфетки взмыли в воздух и аккуратно упали обратно в тару. Девочка ахнула, уставившись на него широкими глазами. Не со страхом. С благодарностью. – С-спасибо, мистер Малфой! Знает его? Кивнул, не в силах вымолвить ни слова, и шагнул мимо, в темноту подвала. Сердце всё ещё бешено колотилось, но теперь к ледяной ярости добавилась горечь. Малфой только что помог пуффендуйке. Помог. А несколькими минутами ранее готов был разнести в щепки раздевалку и всех её жалких обитателей. Всё смешалось. Привычное высокомерие теперь не лезло, как одежда, из которой вырос за одно лето, между первым и вторым курсом. Новая ярость. Глодавшая рёбра благодарность к Грейнджер и это... невыносимое желание найти её, схватить за плечи и проорать в лицо: – Не ходи с ним никуда! Он грязь. Он недостоин даже смотреть на тебя. Но кто он такой, чтобы её предостерегать? Драко Малфой. Сын Пожирателя Смерти. Носитель метки, принявший её добровольно. Тот, чья тётка вырезала на её руке слово «грязнокровка». Его предостережения для неё — хуже насмешки. Они ничего не стоят. Малфой прислонился к холодной, влажной стене, закрыв глаза. В ноздри ударил запах земли и сырости — простой, грубый, ничего общего не имеющий с изысканной горечью мяты и медным привкусом крови на языке. Но мысль не отпускала. Яркая, навязчивая, как вспышка света в темноте. Она не знает. Грейнджер пойдёт с ним, думая, что Маклаген просто неуклюжий, настырный дурак. А он... будет смотреть на неё теми похотливыми, собственническими глазами. Но это же… Грейнджер. Она ведь не из тех девчонок, которые отдаются парню после пары кружек сливочного пива, в дешёвом мотеле в Хогсмиде. Значит – за неё можно не переживать. А даже если… это, черт возьми, не его дело, с кем ей спать! Только не с тем, кто спорит на неё. Малфой мог орать ей в лицо об её грязной крови, но он бы… ему никогда не приходило в голову унизить её таким способом. Бля… Драко с силой ударил кулаком по каменной кладке. Боль, острая и ясная, на миг перебила хаос в голове. Он не мог ей сказать. Не имел права. Но наблюдать за этим... за тем, как этот скот будет прикасаться к Грейнджер под предлогом «утешения»... Запах мятной жабы, прилипший к пальцам после заклинания, показался ему удушающим. Он пах ложью. Пах сладкой оболочкой, скрывающей горькую, тошнотворную начинку. Пах той самой фальшью, в которую сейчас, сам того не желая, был втянут и он. Малфой оттолкнулся от стены и зашагал прочь, в лабиринт тёмных коридоров, оставив позади и сладкий дух кухонь, и резкую свежесть мяты. Теперь он нёс с собой только ледяной ком в груди и одно неоспоримое знание: что бы ни случилось дальше, он не сможет просто стоять в стороне. Мятная жаба оставляла после себя не свежесть, а горькое, обжигающее послевкусие тревоги.