Эпилог: Запах первого снега

Рождественское утро застало Хогвартс в полной, благоговейной тишине. Последние ученики, за исключением горстки сирот и тех, кому некуда было ехать, разъехались по домам накануне вечером. Замок выдохнул, осев в своём каменном великолепии, освобождённый от гула голосов и топота ног. Даже привидения, казалось, дремали в лучах низкого зимнего солнца, проникавшего сквозь витражи. Воздух был кристально чистым, почти стерильным. Пахло морозом, воском угасших праздничных свечей и тишиной — особым, густым запахом пустоты, наполненной памятью о недавнем веселье. Гермиона проснулась от того, что по щеке скользнул солнечный зайчик. Она лежала не в своей кровати в Гриффиндорской башне, а в Выручай-комнате, которая на этот раз преобразилась во что-то среднее между уютной гостиной и альковом. Низкий потолок с деревянными балками, огромное окно от пола до потолка, выходящее на заснеженные башни, и… большая, широкая кровать с льняной простынёй и горой подушек. Камин не пылал, но тлеющие угли ещё отдавали сухое тепло. Пахло древесным дымом, льном и им — сонным, тёплым, знакомым. Драко спал, отвернувшись к стене, под тонкой простынёй проступал рельеф мышц спины, на обнажённых участках виднелись старые шрамы. И новые царапины. От её ногтей. Гермиона ощутила, что краснеет. Прикоснулась к одной из них кончиком пальца. Он вздрогнул во сне и невнятно пробормотал что-то, поворачиваясь к девушке. Сильная рука нащупала её талию и притянула к себе, не открывая глаз. – Ещё рано, — прохрипел Малфой, уткнувшись лицом в её шею. – Уже утро. Рождественское. – Тем более, — он зарылся глубже, дыхание согревало её кожу. Но она уже не могла уснуть. Тишина за окном манила. Гриффиндорка осторожно высвободилась из его объятий, накинула большую тёмно-зелёную мантию, пахнущую кедром, и подошла к окну, чуть приоткрыв его. Мир за пределами замка завораживал. Свежий снег, выпавший ночью, покрыл всё идеальным, нетронутым белым покрывалом. Сугробы искрились на солнце миллиардами алмазных блёсток. Замёрзшее озеро сверкало, как полированное серебро. Воздух был настолько чист, что казалось, можно разглядеть каждую иголку на дальних соснах Запретного леса. Тишина была абсолютной, звонкой, нарушаемой лишь редким треском лопнувшей от мороза ветки. Девушка стояла, обняв себя за плечи, вдыхая чистый, холодный, новогодний запах — первого снега, безлюдья и бесконечных возможностей. Позади неё послышался шорох простыни. Малфой подошёл и обнял сзади, прижавшись подбородком к макушке. Его тело было тёплым и сонным. – Скучно? — прошептал он, и губы коснулись её уха. – Нет. Просто… тихо. Непривычно. – Мне нравится, — он провёл руками, запуская их под мантию, обхватив её голую талию. — Как будто весь мир принадлежит только нам. Никто не смотрит. Ничего не ждёт. Они стояли молча, наблюдая, как солнце поднимается выше, окрашивая снег в розовато-золотистые тона. Потом он взял её за руку. – Пойдём. – Куда? На улицу? Мы же… – Мы — что? — он ухмыльнулся, озорной, редкий мальчишеский огонёк вспыхнул в его глазах. — Если хочешь ещё поваляться в постели, я не против. Ты такая тёплая и мягкая… Я бы трахнул тебя ещё пару раз прежде, чем куда-то отсюда выдвигаться. Гермиона игриво шлёпнула его по руке, которая уже сжимала сосок, заставляя её невольно выгибаться и тереться задницей о его пах. – Сегодня Рождество. И в замке, кроме нас, домовиков, пары неудачников, и, возможно, призрака Рождества, никого нет, – протянул Малфой. – Идеально. Всегда бы так. Но они всё же оделись в тёплую, самую простую одежду — золотисто-красный свитер и джинсы Гермионы, тёмные брюки и толстый чёрный свитер из грубой шерсти Драко. Парень трансформировал их ботинки в высокие тёплые сапоги на меху. Они выскользнули через чёрный ход, и холодный воздух ударил в лица, щипая за щёки, заставляя дышать чаще. Снег хрустел под ногами с удовлетворяющим, глухим хрустом. Их следы тянулись за ними, нарушая девственную белизну. Гермиона и Драко дошли до замёрзшего озера, и он, не говоря ни слова, схватил горсть снега, неторопливо слепил снежок и бросил ей в спину. Девушка вскрикнула от неожиданности, развернулась… И началась война — смеющаяся, с хрустящими ударами, холодными пальцами, засунутыми за воротник, и падениями в пушистый снег. Они бежали, спотыкались, смеялись до слёз, и этот смех был таким же чистым и резким как воздух. Наконец, выбившись из сил, они упали рядом в сугроб, глядя на бледно-голубое небо. Его рука нашла её в снегу, пальцы сплелись — холодные, влажные, живые. — Написал матери, что остаюсь на дополнительные занятия. Она… кажется, поняла, — сказал он вдруг, глядя в небо. – А я… у меня всё сложно, – вздохнула Гермиона. Он повернул голову, и в его глазах читалось понимание. Она рассказывала ему про родителей. Не всё, но он не давил. Знал, что расскажет позже. Оба выбрали эту тишину. Друг друга. – Голодная? — спросил Драко. Вернувшись в замок, прокрались на кухню. Стампи, увидев их, только многозначительно хмыкнул и указал на стол, где уже стояли две миски с дымящимся овсяным пудингом с корицей и изюмом, две кружки горячего шоколада с взбитыми сливками и тарелка с ещё тёплыми миндальными круассанами. Пахло домашней выпечкой. Они ели молча, сидя на деревянной скамье, прижавшись плечом к плечу, болтая ногами под столом. Весь день прошёл в таком же ритме — ленивом, полном тихих открытий. Гермиона и Драко нашли в заброшенном классе старую шахматную доску и играли весь вечер, сидя на подоконнике, за которым медленно сгущались зимние сумерки. Он играл агрессивно, она — расчётливо. Он проигрывал и сбрасывал фигуры со стола с комичным ворчанием, заставляя её смеяться. Когда стемнело окончательно, они вернулись в Выручай-комнату. Теперь она создала камин побольше, низкий диван, покрытый овечьими шкурами, и даже маленькую ёлку в углу, украшенную простыми деревянными игрушками и светлячками в банках. Свет не зажигали, только огонь. Лежали на шкурах, пили глинтвейн, который Драко раздобыл — горячий, пряный, с апельсином и гвоздикой. Говорили. О книгах, которые читали. О глупых школьных воспоминаниях, которые теперь казались не злыми, а странно ностальгическими. О будущем, которое было туманным, но уже не пугало. Потом он взял её лицо в свои руки и поцеловал. Медленно, сладко, со вкусом вина, корицы и чего-то бесконечно дорогого. Это был поцелуй без голода, без ярости, без отчаяния. Это был поцелуй присутствия. Я здесь. Ты здесь. И этого достаточно. Драко любил её в тот вечер не как на поле боя, а как в святилище. Каждое прикосновение было благодарностью, каждое движение — клятвой. Когда их тела соединились, это было не завоевание и не бегство. Это было возвращение домой. К месту, которого оба не знали, но сразу почувствовали себя как дома. После, лёжа в сплетении конечностей, слушая, как за окном подвывает вьюга, она прижалась ухом к его груди. – Завтра всё вернётся на круги своя, — прошептала Гермиона в его кожу. – Да, — Драко провёл рукой по её спине. — Но теперь у нас есть это. Этот день. Это место между прошлым и будущим. И у них было время. Много. А сейчас, в этой комнате, в тишине, под запах дыма, снега и их смешанного дыхания, существовал совершенный, хрустальный момент. Запах первого снега был не просто запахом зимы. Чистый лист. Запах тишины после бури. Запах двух одиноких островов, нашедших, наконец, мост друг к другу — шаткий, покрытый инеем, но настоящий. И пока они держались за руки в темноте, им казалось, что по нему можно идти. Даже если впереди была лишь белая, неразмеченная даль.