Запах седьмой: Пряничное печенье с перцем

Накануне бала в гриффиндорской спальне царила атмосфера, сравнимая разве что с подготовкой к битве при Хогвартсе. Но на сей раз оружием были тюбики с краской всех цветов, палетки теней, груда помад, флаконы духов и горы шёлка и сатина. Джинни ворвалась в комнату Гермионы, как торнадо, с лицом, пылающим от возмущения. – Ты! — выпалила она, указывая на Гермиону пальцем. – Ты и Малфой? Серьёзно, Гермиона? Ты договорилась пойти с ним на бал, и я узнаю об этом от Пэнси Паркинсон, которая имела наглость подойти и ехидно поинтересоваться, не собираешься ли ты прийти в зелёном, раз уж ты опустилась до свиданий с «благородным спасителем» из Слизерина?! Гермиона, сидевшая перед зеркалом и безуспешно пытавшаяся укротить прядь волос, вздрогнула. Она знала, что это произойдёт. Новость разлетелась по школе со скоростью сплетни о драке в «Трёх мётлах». – Джинни, я… – Нет, ты замолчи! — Джинни встала перед ней, скрестив руки. — Сначала Маклаген, теперь Малфой? Что дальше? Пойдёшь на свидание с акромантулом? А затем дементора пригласишь? Решила перебрать всех жутких существ? Объяснись! Сейчас. Гермиона отложила щётку и обернулась. – Он уже не тот, кем был, Джин. И я… тоже не та. С ним я не чувствую себя ходячим памятником. Малфой… Драко видит меня. И не боится того, что сломано. Джинни замерла, гнев в её глазах сменился на озадаченность, а затем на медленное, понимающее сострадание. – Ох, Гермиона, — выдохнула она, опускаясь на кровать рядом. — Ты влюбилась в него. Мерлин… это… я не знаю, что сказать. – Такое впервые с тобой, да? – слабо улыбнулась Грейнджер. – Я не знаю, что это, — честно призналась Гермиона, глядя на свои руки. — Но когда я с ним, кошмары отступают. И я не чувствую себя обязанной быть сильной. Могу просто… быть. Джинни молча смотрела на неё, потом резко встала. – Ладно. Значит, так. Если ты идёшь с ним, должна заткнуть всех этих ханжей и снобов напрочь. Выглядеть так, чтобы у них челюсти отвалились. И у него, в том числе! В первую, блин, очередь! Рыжая подошла к своему сундуку и вытащила оттуда не ткань, а нечто, завёрнутое в защитный шёлк. – Мама прислала. Для моего выпускного. Но оно явно предназначено тебе. Это было платье. Не нежно-голубое, как прошлое. А платье цвета ночного неба — глубокий бархат, усыпанный крошечными, мерцающими самоцветами, как звёзды. Прямое, с открытыми плечами и длинным, струящимся шлейфом. Оно было простым, но невероятно элегантным. Властным. – Это… волшебно, — прошептала Гермиона. – Да. И теперь волшебной будешь ты, — Джинни улыбнулась, но в глазах блестели слёзы. — Просто обещай мне быть счастливой. И дать ему в глаз, если посмеет тебя обидеть... Нет! Лучше я сама дам. Рона не буду просить. Он бьёт – как девчонка. … Большой зал сиял, как драгоценный камень. Лёд и серебро, хрусталь и свет тысячи свечей, парящих под потолком. Воздух был густым от ароматов: пудры и духов, воска, пряного глинтвейна и сладкого, имбирного печенья с перцем — острого, пикантного, с обжигающим послевкусием, щекотавшим нёбо. Гермиона вошла одна. Чувствовала на себе сотни взглядов — любопытных, осуждающих, шокированных. Шёпот прокатился волной. Грейнджер. И одна. Говорили, с Малфоем… Не может быть. Так и знала, что враки… Девушка стояла у входа, прямая и спокойная в своём звёздном платье, чувствуя, как сердце колотится в рёбрах. А затем – толпа расступилась. Малфой шёл через зал не как пробивающийся сквозь толпу, а как рассекающий волны. В чёрном классическом фраке, безупречно сидящем на его широких плечах, с серебряными застёжками. Волосы зачёсаны назад, открывая высокий лоб и острые скулы. Он шёл, не обращая внимания на шёпот, глядя только на неё. Остановился перед ней, в серых глазах вспыхнуло что-то тёплое, восхищённое. Неподдельное потрясение. – Гермиона, — произнес Драко медленно, и её имя на его устах звучало как заклинание. — Ты ослепительна. Парень не предложил руку. Слизеринец просто протянул её, и гриффиндорка, не колеблясь, положила свою ладонь на его. Пальцы сомкнулись вокруг её кисти — твёрдо, властно, защищающе. Они прошли через зал к танцполу, и казалось, за ними оставалась борозда из выпавших челюстей. Можно услышать хоть сто раз, но вот увидеть… такое. Гарри и Рон стояли у стола со сладостями, и у Рона от удивления даже пряник выпал из руки. Гарри просто смотрел, лицо было невозмутимым, но в глазах читалось сложное сочетание тревоги, непонимания и… надежды, что она знает, что делает. Музыка заиграла медленный вальс. Драко повернулся к ней, рука легла на её талию, её рука — на его плечо. Они закружились. – Нервничаешь? — тихо спросил парень, тёплые губы почти касались её виска. – Задыхаюсь, — призналась она. — Но с тобой — меньше. Он усмехнулся. – Со мной всегда нервно. Но, кажется, ты к этому привыкаешь. Они танцевали, и мир вокруг перестал существовать. Были только его руки, твёрдые и уверенные, его тело, ведущее её в такт, его запах — дорогого парфюма, кожи и чего-то неизменно своего, драконьего. Гермиона чувствовала, как на них смотрят. Видела бледное, задумчивое лицо Пэнси Паркинсон. Слышала громкий, натянутый смех какого-то из однокурсников Драко, который явно отпустил колкость в их адрес. Драко даже не повернул головы, только пальцы слегка сжали её талию, а взгляд стал холоднее на долю секунды. – Не обращай внимания, — сказал он ей, следуя за движением взгляда Гермионы. — Завидуют мне. Малфой подмигнул, и Гермиона немного расслабилась, позволяя ему вести. Танец закончился. Слизеринец и гриффиндорка стояли, всё ещё держась за руки, дыхание немного сбилось. Вокруг них сгустилась тишина. И тут из группы слизеринцев, стоявших у стенки с бокалами игристого, отделился Грэхэм Монтегю. Подошёл с преувеличенно невинным видом. – Драко, старина! Не представляешь, как мы все рады, что ты… нашёл утешение. И в таких объятиях, — кивнул на Гермиону, в глазах играли ядовитые искорки. — Хотя, конечно, интересно. Это из благодарности за спасение от Азкабана? Или… ты просто решил попробовать, на что похожа магловская кровь? Должно быть, довольно… пресно. Воздух вокруг Драко буквально похолодел. Лицо стало маской ледяного безразличия, но Гермиона чувствовала, как его рука превратилась в стальной капкан. Она ждала взрыва, колкости, отпора. Но Драко лишь медленно повернул голову и посмотрел на Монтегю так, как смотрят на что-то неинтересное, прилипшее к подошве. — Монтегю, - произнёс он тихо, но так, что его было слышно в наступившей вокруг тишине. — Есть два типа людей. Те, кто строит свою жизнь. И те, кто комментирует чужую, потому что своей у них нет. Поздравляю, ты — эталон второго. Теперь отойди. Ты загораживаешь свет. Тот покраснел, открыл рот, но встретив взгляд Драко — холодный, пустой и смертельно опасный, — закрыл его и с недовольным фырканьем отступил. Внезапно из толпы слизеринцев подал голос Блейз Забини: – Грэхэм, не приставай к Малфою и Грейнджер! – негромко предупредил он. – Иначе устроим тебе тёмную, отправим домой в мешке для мусора. То-то мамочка обрадуется такому подарку на Рождество. – Блейз, дорогой, миссис Монтегю даже не удивится, надо придумать что-то получше, – неожиданно поддержала однокурсника Паркинсон. Драко хмыкнул, кивая Забини и Пэнси, а затем снова повернулся к Гермионе. В его глазах не было ни гнева, ни смущения. Была лишь усталая ясность и… вопрос. Ты всё ещё здесь? После этого? Гермиона ответила не словами. Потянула за собой, прочь с танцпола, прочь из зала, в боковой коридор, наполненный тенями и тишиной. Слишком много… неприятного социального взаимодействия на сегодня. Едва дверь захлопнулась, парень прижал её к холодной стене. Поцелуй был не вопросом, а утверждением. Голодным, яростным, полным перца — острой, обжигающей страсти, которая скрывалась под сладкой глазурью бала. Руки скользнули под её шлейф, сжимая бёдра через тонкий бархат. – Комната, — выдохнула Гермиона, разрывая поцелуй. — Сейчас. Они почти бежали по лестницам, смеясь, как воры, укравшие самый ценный трофей — этот вечер, эту тайну, друг друга. Выручай-комната встретила их уже готовой: огонь в камине, пол, покрытый мехами, и тот же вид на звёзды. На этот раз не было нежности или нерешительности. Была только жажда. Драко расстёгивал застёжки её платья с мастерством, от которого у девушки перехватывало дыхание. Нежная ткань с шелестом упала на пол. Его мантия последовала за платьем. Они упали на меха, и мир сузился до точки соприкосновения их тел. Малфой был грубее, чем в первый раз, более требовательным, будто метя её, заявляя права. Зубы впивались в её плечо, оставляя отметины, пальцы впивались в её бёдра, оставляя синяки. И Гермиона отвечала тем же — царапая его спину, прикусывая нижнюю губу, слыша, как он стонет от боли и наслаждения. Не любовный акт. Битва. За право чувствовать, быть здесь и сейчас, забыть обо всём, кроме жара кожи, хриплого дыхания и всепоглощающего, острого, как перец, удовольствия. Когда он вошёл в неё, это было не слияние, а завоевание. И девушка сдалась не как побеждённая, а как союзник, встречая каждый его толчок встречным движением бёдер, пока волны экстаза не смыли всё — стыд, страх, прошлое, будущее. Малфой вбивался так яростно и отчаянно, что ей хотелось кричать. И она делала это, а темнота с удовольствием поглощала эти наполненные смыслами звуки. Они лежали, потные, горячие, дыхание вырывалось прерывисто, как у загнанных лошадей. Малфой лежал на ней, идеальная успокаивающая тяжесть. Это было хорошо. Это был якорь. — Монтегю, – зачем-то начала она, голос был хриплым. Гермиона едва не прикусила язык. Можно же было не сейчас. – …болван, — закончил он, беззаботно целуя её ключицу. — Но… я должен кое-что уточнить. Она оторвала голову от меха, удивлённо глядя на него. Драко поднялся на локти, глаза в полумраке светились серьёзностью. – Это не из благодарности. И не эксперимент. Это… не знаю, что это. Но это точно не то, о чём болтал этот урод. Гриффиндорка провела рукой по его мокрому от пота виску. – Знаю. Он опустил голову ей на грудь, и они лежали так, слушая, как затихает буря в крови, уступая место тихому, измученному миру. Запах пряного печенья, принесённый с бала на их одежде, смешался с запахом секса, пота и каминного дыма. Он пах вызовом. Принятым. Победой над условностями. Пах чем-то настолько острым и настоящим, что было почти страшно. Но они уже не боялись. Лежали в своей крепости, под звёздами, сожжённые и заново рождённые этой ночью, и знали, что утром им предстоит выйти в мир, который уже никогда не будет прежним.