Boundaries

18-10-1985 Грузовик для переезда был пустым, как эхо, и стоял на подъездной дорожке. Последние колонки Джонатана и тщательно заклеенные портфолио с рисунками Уилла были занесены в дом, и в открытой двери фургона остались только пылинки, танцующие в лучах калифорнийского солнца. Перед ними стоял дом: одноэтажный, в стиле ранчо, цвета горячего оранжевого кирпича, с аккуратным газоном и одинокой пальмой во дворе. Это была картина анонимного пригородного мира. Для семьи Байерс это было как спасательная шлюпка, дрейфующая по бескрайнему безмолвному океану. Джойс стояла на потрескавшейся бетонной дорожке, ключи вжимались ей в ладонь. «Ну, — сказала она, и это слово прозвучало слишком громко на тихой улице. — Вот и всё.» Джонатан обнял её за плечи и сжал. «Здесь хорошее освещение.» заметил он, как всегда фотограф. Уилл оглядел окна, не со страхом, а с глубокой, утомленной оценкой. Это был просто дом. Его абсолютная нормальность была почти оскорбительной. Вена стояла немного в стороне, у её ног лежала небольшая сумка — всё её личное имущество. Несколько вещей, которые купила ей Джойс, старая фланелевая рубашка Хоппера, книга, которую ей подарил Уилл. Она носила оцепенение от таблеток, как свинцовый фартук. Безумный, скорбный огонь, который едва не сжег лес Хоукинса, теперь был угасшим, затухшим, погребенным под слоями химического подавителя. Она чувствовала себя тяжелой и пустой, наблюдая, как другие испытывают чувства, которые она могла только наблюдать с большого расстояния. «Давайте разберем спальни.» сказала Джойс, стараясь выглядеть бодрой. «Их три. Джонатан, ты займи ту, что в конце коридора. Уилл... Вена...» Она замялась, и в воздухе повисла невысказанная дилемма. Денег было мало. Дом был маленький. А они, с юридической и эмоциональной точки зрения, теперь были семьей из четырех человек. Уилл заговорил, не дав матери долго мучиться над логистикой. «Вена и я можем разделить большую.» сказал он деловым тоном. «В ней два окна. Мы можем повесить занавеску посередине или что-то в этом роде.» Глаза Джойс наполнились слезами благодарности. «Ты уверен, дорогой? Мы могли бы поставить перегородку...» «Все в порядке, мам.» сказал Уилл, поднимая сумку Вены вместе со своей коробкой. «Мы привыкли делить пространство.» Это была правда. Они делили ужас в хижине, тесноту в старой комнате Уилла перед переездом, заднее сиденье бесчисленных автомобилей, спасавшихся от невыразимых вещей. Физическая близость была наименьшей из их интимных отношений. Вена просто кивнула, решение было принято за неё. Она последовала за Уиллом в дом, через пустую гостиную, пахнущую свежей краской и старым ковром, по короткому коридору. Комната была, как сказал Уилл, самой большой. Она была пуста, за исключением единственной забытой проволочной вешалки, которая извивалась на ветру из открытого окна. Стены были бежевого цвета. Ковер был потёртым, матового золотистого цвета. Солнечный свет лился из двух окон, выходящих на тихий задний двор. На мгновение они просто стояли в центре пустой комнаты, слушая, как Джонатан тащит свой матрас по коридору, стуча по полу. «Какую сторону ты хочешь?» спросил Уилл. Вена посмотрела на две пустые стены. Это был невозможный вопрос. Он подразумевал будущее, постоянство. «Мне всё равно.» Уилл поставил сумки на пол. «Хорошо. Выбери левую. Во второй половине дня свет там мягче.» Он уже об этом подумал. Он уже учел её комфорт, то, как может повлиять на её чувствительные, измученные лекарствами нервы, яркое полуденное солнце. Он подошел к центру комнаты и сделал вид, что рисует линию пальцем ноги. «Это может быть граница. Демилитаризованная зона.» На губах Вены появилась тень улыбки. Военные термины из старых военных фильмов Хоппера. Демилитаризованная зона. Пространство для мира. Начался неловкий, практичный балет. Джонатан помог им затащить два односпальных матраса и уложил их по разные стороны невидимой линии. У них не было кроватей. Матрасы на полу выглядели как одинокие плоты в бежевом море. Уилл распаковал свою коробку, аккуратно сложив стопку альбомов для рисования и стакан с карандашами рядом со своим матрасом. Он прикрепил к стене один маленький листок бумаги — быстрый набросок, который он сделал в машине, изображающий горизонт Хокинса не таким, каким он был, а таким, каким он хотел его запомнить: только башня с часами, деревья, без бури. Вена расстегнула молнию на своем чемодане. Она достала фланелевую рубашку Хоппера, аккуратно сложила её и положила на изголовье матраса, как подушку. Она положила на неё книгу — потрепанный экземпляр "The Lion, The Witch and The Wardrobe", который ей подарил Уилл. Затем она просто села и стала смотреть на него. Уилл почувствовал её взгляд. Он закончил раскладывать свои вещи, затем встал и вышел из комнаты. Через несколько минут он вернулся со старой простыней с цветочным узором и горсткой гвоздей, которые нашел в гараже. Без единого слова он сдвинул их два комода (подаренные, несочетающиеся) друг к другу в середине комнаты, оставив между ними несколько футов пространства. Он залез на один из них, балансируя на грани падения. «Что ты делаешь?» спросила Вена, произнеся свое первое настоящее предложение в новом доме. «Делаю стену.» пробурчал он, вбивая гвоздь в потолок каблуком ботинка. Он натянул кусок веревки, который был у него в кармане, от гвоздя до противоположной стены, где повторил процесс. Затем, с нехарактерной для него театральностью, он накинул старую простыню на веревку. Она упала мягкими, пыльными складками, создав волнистую тканевую перегородку по центру комнаты. Это была не прочная стена. Свет проникал через тонкий хлопок. Можно было видеть тени, двигающиеся по другую сторону. Но это была граница. Символ личного пространства в условиях совместного выживания. Он спрыгнул и посмотрел на свою работу, затем на неё. «Вот. Твоя сторона, моя сторона. И ничья земля между ними.» Вена встала и подошла к простыне. Она протянула руку и коснулась ткани. Она была мягкой, пахла картоном и чужим стиральным мылом. Она зацепила её пальцем и оттянула в сторону, заглядывая в его пространство. Он стоял там, с руками в карманах, ожидая ее вердикта. «Это хорошая стена.» сказала она наконец. «Это ужасная стена.» поправил он с мягкой улыбкой. «Когда горит свет, через неё всё видно.» «Вот почему она хорошая.» сказала она. Он понял. Она создавала иллюзию разделения без реальной изоляции. Они могли быть одни, не будучи одинокими. После удушающего сосуществования в постоянном кризисе это было идеально. Когда сумерки окрасили комнату в глубокие синие и фиолетовые тона, они лежали на своих матрасах, а простыня была мягкой долиной между ними. Дом скрипел незнакомыми вздохами. Из другой комнаты доносился тихий шепот Джойс, разговаривающей по телефону, вероятно, с Мюрреем, и отдаленный стук музыки Джонатана. «Слишком тихо.» прошептала Вена в темноте. «Да...» согласился Уилл. Никакого треска полицейского радио. Никакого тяжелого топота ботинок Хоппера. Только гудение холодильника и отдаленный шум автомобиля на улице, которая не была их улицей. «Уилл?» «Да?» «Спасибо. За стену...» «Не за что.» Долгая пауза. «Можно... можно иногда открывать стену?» Её голос был таким тихим. Уилл потянулся в темноте, нашел край простыни и взял её в кулак. Он оттянул её назад, скомкав у изголовья матраса, и барьер исчез. «Она всегда открыта, если тебе это нужно...» сказал он. Он слышал, как она шевелится, как шуршит ткань, когда она переворачивается на матрасе. Затем маленькая прохладная рука скользнула через пространство между ними, нащупывая в темноте, пока не нашла его руку. Её пальцы переплелись с его, крепко. Они лежали в незнакомой темноте незнакомого дома, в состоянии, которое было не совсем братским, не совсем дружеским, связанные ужасами, фланелевой рубашкой, нарисованным от руки горизонтом и глубоким пониманием, которое никто другой никогда не сможет понять. Они держались друг за друга через ничейную землю, два выживших на своих отдельных плотах, привязанных друг к другу в огромном, тихом море нормального мира, в котором они не знали, как жить. Стена была открыта. И на эту ночь этого было достаточно.