Heart-to-Heart Talk

05-03-1986 Тихий океан под заходящим солнцем представлял собой бескрайнюю, дышащую гладь из кованой бронзы. Шум пирса — визг американских горок, дребезжащая карнавальная музыка, крики зазывал, объявляющих игры, — был далёким, радостным гулом. Здесь, в самом конце деревянных досок, прислонившись к нагретым солнцем перилам, царила почти тишина. Только вздохи волн и крики чаек. Вена положила руки на перила, наблюдая за водой. На ней был свитер, купленный Джойс, мягкий голубой, который не чесался. Таблетки делали мир мягким и уютным, но здесь, когда соленый воздух прорезал химическую дымку, а рядом с ней ощущалось твердое присутствие Уилла, она почти чувствовала что-то настоящее. Не счастье, пока нет. Но хрупкий, неуверенный покой. Уилл стоял рядом, его плечо касалось её. Он какое-то время молчал, просто наблюдая за горизонтом вместе с ней. Это «свидание» было его идеей. Преднамеренная попытка создать нечто нормальное, нечто, принадлежащее только им и этой новой, выжженной солнцем жизни. «Это не похоже на Хоукинс...» наконец тихо сказал он. «Никакой Изнанки...» пробормотала в ответ Вена. Это было их обозначением постоянного, слабо выраженного страха. Здесь единственным холодом был морской ветер. Он кивнул. «Как думаешь, сможешь когда-нибудь к этому привыкнуть? К океану, я имею в виду. Вместо лесов.» Вена задумалась. Океан был слишком огромен, чтобы быть утешительным. Он не скрывал ничего, как леса Хоукинса; он просто представлял собой бесконечную, пустую границу. Но в этом не было ничего зловещего. «Может быть.» сказала она. «Здесь чисто. Соль… она сжигает запахи.» Ей не нужно было уточнять, какие именно запахи. Разложение. Пыль. Рука Уилла нашла её руку на перилах, переплетая их пальцы. Его прикосновение, как всегда, было проводом заземления. Они стояли в комфортной тишине, слушая жужжание насекомых и отдаленные крики детей, играющих во фрисби. Первым нарушил тишину Уилл, его голос был непринужденным, но в нём слышалось любопытство, которое заставило ее посмотреть на него. «Ты когда-нибудь думаешь об этом? Я имею в виду будущее. Например... далекое будущее?» Вена пожала плечами, выдергивая нитку из его рубашки. «Иногда. Трудно себе это представить...» Её будущее всегда было туманным, простираясь лишь до следующего приема пищи, следующего укрытия, следующей угрозы. Такие понятия, как колледж, карьера, жизнь... это были истории, которые жили другие люди. «Тишина...» сказала она через мгновение. «В Норвегии. Дом с большими окнами... чтобы смотреть на звёзды...» Она сглотнула. «Место, где можно просто быть.» «Норвегия...» прошептал он, подняв на него взгляд и улыбнувшись. «Значит, ты помнишь...» сказал Уилл, на его губах играла легкая улыбка. Он легонько толкнул её локтем. «Я думаю об этом...» продолжил Уилл. «Я думаю о том, чтобы стать художником. Может быть, пойти учиться на художника. Иметь свою студию...» Он взглянул на неё, затем отвернулся, слегка покраснев. «И... о других вещах.» «О каких других вещах?» Он вздохнул, собравшись с духом. «Например... о семье. О нормальном доме. С двором.» Эта концепция была настолько обширной, настолько чуждой, что едва не проскользнула через ошеломляющий фильтр её лекарств. Дом, который не был хижиной, лабораторией или временной арендой. Место, которое действительно принадлежало им. «Звучит неплохо...» сказала она, потому что это был ожидаемый ответ. «Сколько, по-твоему, ты бы хотела?» спросил он легким тоном, но его глаза были прикованы к океану, как будто вопрос был спрятан в линиях волн. «Сколько чего?» «Детей.» Это слово упало между ними с тяжестью физического объекта. Вена замерла. Дети. Малыши. Младенцы. Эти слова вызывали только смутные, разрозненные образы. Мягкий сверток в одеяле. Крошечные пальчики. Ошеломляющая, пугающая ответственность. Но как это работает? Как это делается? Это было темное, нечеткое пятно в её знаниях, тема, которая никогда не затрагивалась в программе лаборатории. Её лицо покраснело из-за глубокого, постыдного невежества. Она посмотрела на свои руки и вдруг почувствовала себя шестилетней девочкой. «Я... я не знаю...» пробормотала она. «Два? Или... один? Это... нормальное число?» Уилл поднял глаза от океана и посмотрел на неё. Он увидел глубокое смущение, замешательство, выходящее за рамки простой застенчивости. И он понял. Он понял с душераздирающей ясностью, которая пришла от знания всех пробелов в её истории. Из его уст вырвался мягкий, совершенно ласковый смех. Это не было насмешкой. Это был звук, как будто осторожно открылась дверь. «Иди сюда...» пробормотал он, и она подползла ближе. Он обнял её за плечи и притянул к себе. Она прижалась головой к его шее, вдыхая знакомые запахи мыла, графита и Уилла. «Они не... учили тебя ничему из этого, да?» тихо спросил он, положив подбородок на её волосы. Она покачала головой, прижавшись к его плечу, чувствуя жгучее унижение. «Это не имело значения.» прошептала она, повторяя холодную логику лаборатории. «Продолжение рода не было приоритетом для программы.» Уилл крепче обнял её. Он помолчал, подбирая слова с той же тщательностью, с которой выбирал карандаш для затенения. «Ладно...» начал он, и его голос звучал низким, ровным гулом в груди. «Это не... магия. И не что-то из пробирки. Ну, иногда может быть, но обычно это не так.» Он вздохнул. «Когда мужчина и женщина любят друг друга... их тела могут соединиться особым образом. У мужчины есть семя, которое называется спермой. У женщины есть яйцеклетки. Когда они... соединяются, семя может найти яйцеклетку, и если это происходит, они соединяются. Это самое-самое начало появления ребенка.» Вена слушала, широко раскрыв глаза, и смотрела на строй муравьев, марширующих по краю перил. Это было клинически точно, но то, как он это сказал, с таким нежным почтением, лишило это объяснение любой клинической холодности. «Ребенок растет внутри женщины.» продолжил он. «В месте, которое называется маткой. Около девяти месяцев. Там безопасно и тепло. Мать питает его через пуповину. А потом, когда он готов родиться...» Он сделал паузу, пытаясь найти нужные слова. «Тело матери очень, очень усердно работает, чтобы вытолкнуть ребенка в мир. Это происходит в больнице, с помощью врачей и медсестёр. Или иногда дома. Это тяжелая работа. Вероятно, самая тяжелая из всех. Но именно так все появляются на свет. Так появилась ты. Так появился и я.» Он закончил, оставив простую, поразительную правду висеть в воздухе. Для Вены этот процесс казался самым глубоким и ужасающим чудом, которое только можно было представить. «О...» это всё, что она смогла произнести. Её разум был в замешательстве, пытаясь соотнести это новое, фундаментальное знание со своим пониманием мира. Это было естественно. Это было человечно. Это была просто... жизнь. «Ничего страшного, что ты не знала....» прошептал Уилл, поцеловав её в висок. «Ты не должна была знать. Они не давали тебе заниматься обычными вещами. Но это не секрет. Это просто... биология. И любовь...» Слово «любовь» в контексте того, что он только что описал, снова заставило её лицо покраснеть, но это было другое тепло — застенчивое, удивленное тепло, которое таблетки не могли полностью погасить. «Так... два — это нормальное число?» спросила она через долгое время тихим голосом. Он снова рассмеялся, этим сладким, ласковым смехом. «Да. Два — отличное число. Или три. Или одно. Как люди хотят...» Она замолчала, обдумывая сказанное. Идея будущего, настоящего будущего, с двором в Норвегии и студией и возможностью появления маленьких, теплых, кричащих чудес, рожденных любовью и биологией, вдруг показалась ей не абстрактной историей, а скорее слабым, возможным путем на далекой карте. Путём, по которому она ещё не могла идти, возможно, в течение долгого времени, но который существовал. Она подняла голову, чтобы посмотреть на него. Его глаза были мягкими, терпеливыми и полными любви, а не требовательными. Она просто была. «Спасибо...» сказала она, и слова были искренними. «За объяснение.» «В любое время.» пообещал он, поглаживая её руку большим пальцем. «Нам нужно наверстать много обычных вещей. Будем делать всё по очереди.» Он притянул её к себе поближе, и они стояли так, наблюдая, как калифорнийское солнце пробивается сквозь облаков, а пустая пачка чипсов шелестит на лёгком ветерке. Мир по-прежнему был полон теней, таблеток и тихих тревог, но в этот момент, под обычным небом, фундаментальная часть её человечности — украденная, отрицаемая, а теперь мягко возвращенная — тихо встала на свое место.