Hatred

16-02-1986 Маленькие подавляющие таблетки доктора Варги, которые она принимала каждое утро со стаканом апельсинового сока, имевшего привкус пепла, окутывали разум Вены слоями плотной, звуконепроницаемой ваты. Огонь в её крови превратился в далёкий, мерцающий огонь запальника. Телепатические шёпоты мира — острые, яркие мысли одноклассников, тихий гул беспокойства Джойс, тихое, художественное гудение разума Уилла — затихли. Она онемела. Она должна была быть благодарна. Но онемение было не отсутствием. Это была тюрьма. И внутри этой тюрьмы тлело одно чувство, не тронутое лекарствами: глубокая, разъедающая ненависть. Ненависть к клочку кожи на внутренней стороне левого запястья. Три простых, черных, несмываемых цифр: 012. Это был знак её рождения. Не как Вены, а как ценного актива. Экспоната. Двенадцатого эксперимента в череде сломленных детей. Это было первое, что увидели лаборанты, когда привязали её. Это был номер в её личном деле. Это была причина, по которой её преследовали, захватывали и пытали. Это был корень каждой силы, каждого крика, каждой потери. Хоппера не стало. Оди не стало. И она была здесь, в бежевой ванной комнате с этим черным, насмешливым номером, смотрящим на неё с её собственной кожи. Она смотрела на него двадцать минут, сидя на закрытой крышке унитаза, правой рукой проводя пальцем по выпуклым чернилам. В доме было тихо. Джойс была на своей новой работе, Джонатан был на задании по фотографированию, а Уилл был в школе на собрании клуба. Она осталась наедине с тем, что ненавидела больше всего на свете. Идея пришла не внезапно, а медленно, как холодный прилив. Мысль была слишком абстрактной, слишком грандиозной для той сосредоточенной ненависти, которую она испытывала. Это было проще. Она просто хотела избавиться от этого. Если бы она могла соскрести это, вырезать это, то, возможно, та часть её, которая была 012, умерла бы вместе с этим. Возможно, девушка, принадлежавшая лаборатории, истекла бы кровью в раковине в ванной, и кто-то другой мог бы остаться на её месте. Она встала, движения были механическими. Она подошла к бритвенному набору Джонатана на полке. Он пытался отрастить бороду, но она росла неравномерно, и он всё ещё хранил бритву для контуров. Это была простая одноразовая Bic, синий пластик которой приятно охлаждал её руку. Она вернулась к раковине, включила резкий свет и поднесла запястье к его лучам. Цифры словно пульсировали, насмехаясь. Ноль. Один. Два. Ты ничто. Ты — собственность. У неё перехватило дыхание, первая трещина в онемевшем фасаде. Она приложила бритву к верхней части «012». Надавила и провела. На коже появилась белая полоса, которая тут же залилась обжигающе-красной. Боль была острой, чистой, поразительным контрастом к эмоциональному туману. Это казалось реальным. Она с завороженным видом наблюдала, как кровь прилила, скрывая палец. Вспыхнула дикая, отчаянная надежда. Да. Просто вытри кровь. Она повторила это, проводя бритвой взад и вперёд по «0», не глубоко, но с бешеной резкостью, пытаясь шлифовать чернила с кожи. Кровь капала, разбрызгивая по белому фарфору раковины яркие красные пятна. «0» теперь представляло собой грязное, багровое пятно. Но когда она дрожащим пальцем вытерла кровь, черные линии под ней упорно оставались нетронутыми. Из её губ вырвался всхлип. «Нет. Нет, ну же!» Она перешла к «1», её движения стали более отчаянными. Бритва царапала, рвала. Ещё больше крови. Жжение распространялось по её руке, яркая симфония боли, единственное, что она могла отчетливо чувствовать. Но татуировка оставалась, призрак в ране. «Убирайся!» прорычала она на собственное запястье, её голос был гортанным и незнакомым. «Убирайся от меня!» Она атаковала «2», когда дверь ванной распахнулась. «Вена? Я забыла… О БОЖЕ!» Уилл застыл в дверном проеме, его рюкзак с глухим стуком соскользнул с плеча на пол. Его лицо, обычно такое бледное, стало совершенно белым. Его глаза, широко раскрытые от ужаса, метались от окровавленной бритвы в её руке к изуродованному запястью, к её лицу, искаженному яростью боли и отвращения к себе. На секунду они просто смотрели друг на друга. Вена увидела момент, когда его шок перерос в понимание. Он увидел то, что это было: отчаянное, жестокое изгнание демонов. «Вена, брось это...» сказал он тихим, дрожащим от натянутого спокойствия голосом. Он медленно шагнул в маленькую комнату. «Пожалуйста. Брось бритву.» «Она не отвалится!» завыла она, этот звук был полон детской, необузданной боли. Она подняла изуродованное запястье в качестве доказательства. Кровь струйками стекала по её предплечью. «Это во мне! Это часть меня! Я должен это выпустить наружу!» «Это всего лишь чернила, Вена...» сказал он, делая ещё один осторожный шаг. Он подошёл ближе. Она видела панику в его глазах, но язык его тела был спокойным, открытым. «Это ничего не значит. Больше нет.» «ЭТО ВСЁ ЗНАЧИТ!» закричала она. Онемевшая тюрьма эмоций рушилась, и всё хлынуло обратно: горе, ярость, огонь. Она перевела взгляд с него на кровоточащее запястье, и её охватил новый ужас. «Уилл...» выдохнула она, её бравада сменилась чистым страхом. «Эмоции… я не могу… они возвращаются, и я…» «Я знаю...» сказал он, и двумя быстрыми шагами оказался перед ней. Он не потянулся сначала за бритвой. Он потянулся к ней. Его руки сомкнулись на её кровоточащем левом предплечье, хватка была крепкой, но не болезненной, чуть ниже кровавого пятна от татуировки. Его кожа была прохладной, знакомой опорой. «Дай мне бритву. Отпусти это, Вена. Ради меня...» Она сильно дрожала, пластиковая бритва была скользкой от крови на пальцах. «Я ненавижу это...» прошептала она, наконец, слёзы хлынули наружу, смешавшись с потом на лице. «Я ненавижу то, что это значит. Я ненавижу то, что не могу забыть...» «Я знаю...» повторил он, его голос звучал мягко и размеренно, как мантра. «Ты думаешь, я не ненавижу то, что они во мне оставили? То, как я вздрагиваю от теней?» Его взгляд не отрывался от её глаз, не позволяя ей отвести взгляд. «Мы не можем вырвать это. Мы должны… мы должны нести это. Но мы не несём это в одиночку.» Его большие пальцы нежно поглаживали чистую кожу её внутренней стороны предплечья, создавая мягкий ритм, контрастирующий с бурей. Гейзер эмоций внутри неё столкнулся с плотиной его холодного прикосновения. Она почувствовала, как яростная энергия смещается, мягко втягиваясь в него. Сдавленным криком её пальцы разжались. Окровавленная бритва со скрежетом упала в раковину. В тот же миг, как она исчезла, ноги подкосились. Уилл подхватил её, сполз вместе с ней на прохладный кафельный пол и прижал к своей груди. Она прижалась к нему, осторожно удерживая кровоточащее запястье между их тел, и заплакала — громкими, душераздирающими рыданиями, которые сотрясали их обоих. Он поддерживал её, одной рукой обнимая за затылок, другой поддерживая её руку, сохраняя это спокойное, прохладное прикосновение. Он впитывал остатки её душевной бури, унося его в бескрайнюю, холодную тишину внутри себя. Он не говорил. Он просто позволил ей развалиться на части, обеспечивая ей необходимую молчаливую, непоколебимую поддержку. Когда её рыдания перешли в прерывистую икоту, он подвинулся. «Нам нужно это убрать...» пробормотал он мягким голосом, касаясь её волос. Она кивнула, совершенно обессиленная. Он помог ей подняться, снова посадил её на закрытую крышку унитаза и включил холодную воду. Осторожно, чистой тряпкой, он начал смывать кровь с её руки. Вода в раковине закружилась розовым цветом. Раны были поверхностными, представляли собой серию болезненных, кровоточащих царапин. Но в центре красной раны черные линии «012» всё ещё были отчетливо, жестоко видны. Вена посмотрела на это, и на глаза навернулись новые слёзы, на этот раз от поражения. Уилл увидел её взгляд. Он закончил вытирать её руку чистым полотенцем, затем полез в карман. Он вытащил черный тонкий маркер, который всегда носил с собой для зарисовок. Он не спросил. Он просто снова взял её за запястье, его прикосновение было бесконечно нежным. Медленно, осторожно он начал обводить татуировку. Не пытаясь стереть её, а чтобы преобразить. Поверх «0» он нарисовал простое стилизованное солнце. Над «1» — крепкий, вертикальный ствол дерева. А от «2» он провел изогнутые линии наружу, превращая их в корни дерева, впиваясь в её кожу. Он закрыл маркер колпачком. На её запястье больше не был просто номер лаборатории. Это было солнце над деревом, укоренившимся в земле. Крошечная, нарисованная от руки экосистема. «Она всё ещё здесь.» сказал он, встречаясь с ней взглядом. «Шрам, воспоминание, оно всегда будет здесь. Как и мои шрамы. Но мы можем рисовать поверх него. Мы можем превратить его во что-то другое. Что-то, что значит МЫ, а не ОНИ.» Вена перевела взгляд с рисунка на его серьёзное, обеспокоенное лицо, замазанное слезами, которые он, вероятно, пролил из-за неё. Онемение исчезло, разлетелось на части. На его месте появилась такая острая боль, что у неё перехватило дыхание, но также и тепло, не имеющее ничего общего с пирокинезом. Это было тепло того, что тебя знают. Тепло того, что тебя видят в самый ужасный, самый сломленный момент, и всё равно тебя обнимают. Она наклонилась вперёд, прислонив лоб к его плечу, её перевязанное запястье лежало между ними. «Прости...» прошептала она. «Не переживай.» прошептал он в ответ, снова обнимая её. «Просто… не пытайся стереть себя. Как бы они тебя ни отметили, ты не их номер. Ты — Вена. Ты — Байерс. Ты моя…» Он замолчал, это слово было слишком важным, слишком новым для этого момента. Но она всё равно услышала его, повисшее в воздухе между ними, такое же реальное, как кровь на плитке и рисунок на её коже. Ты моя. И впервые метка на её запястье ощущалась не просто как клеймо принадлежности. Под его ручкой она ощущалась как начало карты. И он держал в руках компас.