Return to the Lab

06-12-1987 Дата: через месяц после «конца». Цель: первоисточник. Национальная лаборатория Хокинса. Она не подкралась к нему, как вор ночью. Она шла по подъездной дороге, когда рассвет окрасил восточное небо в бледно-серый цвет, а силуэт главного здания возвышался на его фоне, как надгробная плита. Забор из сетки-рабицы, местами отремонтированный, в других местах всё ещё провисал, как памятник прошлым взломам. Территория была тихой и пустой. Официально объект находился «под постоянным наблюдением» и был «запечатан по приказу Министерства энергетики». Небольшой экипаж из одного ночного сторожа делал обход; она наблюдала за его режимом в течении недели. Сейчас он был в сторожке, потягивая термос, крошечный, одинокий стражник, защищающий от призраков, в которых он не верил. Вена стояла перед главным входом, фасад которого из железобетона был испачкан водой и временем. Это было чрево чудовища. Точка отсчета. Все ужасы в её жизни можно было проследить до этого квадрата дикой местности в Индиане. Там находилась Радужная комната. Камеры. Офис Бреннера. Коридор, где она впервые взяла Одиннадцать за руку. Лифт, спускавшийся в ледяной ад, лишающий чувств. Она пришла сюда не для того, чтобы скрываться. Она пришла сюда для уничтожения. Она прижала ладони к холодному, испачканному бетону входного портика. Закрыла глаза. Дело было не только в том, чтобы разжечь пламя. Дело было в общении. Ей нужно было почувствовать кости здания, его кровеносную систему из проводов и труб, пустоты, где в пыли всё ещё вибрировали эхо криков. Её сила, огонь в её крови — проклятие Крил, её спасение — пробудилась. Она не вырвалась наружу. Она просочилась. Она текла из её рук в пористый бетон, не как тепло, а как ищущий потенциал, психический трассировщик горючей энергии. Она чувствовала, как она проникает в структуру, как паутина, прослеживая каркас из арматуры, находя воздуховоды, электрические кабели, старые химические трубопроводы, помеченные для вывода из эксплуатации, но так и не удаленные. В своем воображении она нанесла их на карту. Библиотека. Административное крыло. Лифтовый шахт на нижнем уровне. Подземный лазарет. Длинный белый коридор с дверями, помеченными номерами. 011. 010. 009. 012. Её старая комната. Она влила свои воспоминания в ищущий огонь. Холод пола. Гудение ламп. Запах антисептика и страха. Огонь поглотил их, и воспоминания стали целью. Она открыла глаза. Они светились не обычным ярким золотым цветом, а глубоким, тлеющим янтарным. «За каждую иглу...» прошептала она, и её голос пронзил утреннюю тишину. «За каждую ложь. За каждую секунду холода,» Она глубоко вздохнула и, тихо вздохнув, воспламенилась. Огонь не начался в одном месте. Он начался везде сразу. Глубоко в подвале, в заброшенной котельной, забытая пропитанная маслом тряпка, прижатая к соединению труб, взорвалась бесшумным золотым шаром пламени. В главном электрическом шкафу старая изоляция на проводах, ведущих к сетям безопасности и освещения, задымилась, затем вспыхнула, посылая каскад искр по сети трубопроводов, как горящие нервы. Внутри стен Радужной комнаты, где десятилетиями химические чистящие средства впитывались в плиточную затирку и плинтусы, зажглись крошечные, как уколы булавкой, пламя, танцуя по периметру, где когда-то детей заставляли проявлять интеллектуальные способности. В воздуховоде над офисом Бреннера пыль, накопившаяся за годы, превратилась в мерцающую, висящую в воздухе огненную бурю, изливающую жар в пустую комнату, пожирая его стол, его стул, одностороннее стекло. Сторож в сторожке пролил кофе, когда дюжина пожарных сигнализаций завыла в диссонансной симфонии, а затем внезапно замолкла из-за отключения электроэнергии. Он выбежал на улицу, шаря рукой по карманам в поисках радио, и замер. Лаборатория Хокинса не просто горела. Она извергала огонь. Пламя не вырывалось из окон. Оно разворачивалось. Оно выкатывалось из разбитых стекол элегантными, ужасными, вялыми волнами оранжевого и золотого цветов. Оно лизало бетонную поверхность ручейками, следуя путям, проложенным её силой, и писало на стенах горящие символы мести. Крыша, покрытая дегтем и старая, начала пузыриться, а затем расцвести огнем, как адский сад. Пока не было слышно рева ада. Был только низкий, всепроникающий свист, как дыхание гиганта, и ужасный, трещащий хор, когда конструкция начала разрушаться. Вена стояла на месте, наблюдая, как горит её жизнь. Она видела, как вылетело окно, и дождь из стекла расплавился, не долетев до земли. Она видела, как флагшток у входа согнулся, как почерневшая соломинка. Она видела, как в глубине светящихся нутростей здания внезапно и насильственно обрушился пол — подземный уровень провалился. Комната с сенсорной депривационной камерой, сердце психических атак Векны, была предана печи-могиле. Жара достигла её, твердая стена, давившая на её лицо, высушивая слезы, прежде чем они успевали упасть. Воздух мерцал от него, пахнул горящим пластиком, старой бумагой, озоном и чем-то ещё — чем-то чистым. Чистотой полного разрушения. Это не был поджог. Это был экзорцизм. Каждый язык пламени очищал пятно. Он сжигал лабораторию с лица земли и сжигал лабораторию из неё. Она чувствовала это каждой клеткой, потрескивающей от жара: разрыв. Физическое место её мучений превращалось в свет, дым и пепел. Вдали завыли сирены — жалобные крики пожарных Хокинса. Они опоздают. Они найдут раскаленный кратер, расплавленное ядро, головоломку из обрушенного бетона и скрученного металла. Они никогда не найдут причину. Как они могли? Причина была в девушке с огнем в руках и дырой в сердце, стоящей в пятидесяти ярдах от них и наконец-то чувствующей тепло. С последним стонущим ревом центральная конструкция рухнула. Столб искр и углей взлетел в рассветное небо, контрастируя с восходящим солнцем.  Это было прекрасно. Это было ужасно. Вена отвернулась от умирающего зверя. Свет окрасил её удаляющуюся тень длинной черной полосой на выжженной земле. Она не оглянулась. Смотреть было не на что. Национальная лаборатория Хокинса и монстр, который её построил, теперь официально стали воспоминаниями. А воспоминания, как она знала, со временем могут поблекнуть. Она ушла, и с каждым шагом жара на её спине стихала, сменяясь ползучим холодом ноябрьского утра. Она оставила после себя только пепел и призрак огня, который, наконец, нашел себе подходящее топливо.