The Observer

15-03-1989 Местоположение: Неприметный тайник где-то в Индиане. Это желание превратилось в физическую боль, пустоту в сердце, которую не могло успокоить ничто, даже уничтожение, на которое она была сосредоточена. В течение несколько долгих месяцев Вена была призраком действия — сжигала, стирала, исчезала. Но суть её преследования, причина всего этого, оставалась запертой комнатой в её душе: Уилл. Она должна была увидеть его. Не издалека, в реальном мире, где риск разоблачения был катастрофическим. Но в единственном месте, где её присутствие, даже в качестве наблюдателя, могло остаться незамеченным. В Пустоте. Психическом не-пространстве, где они сказали друг другу настоящее «прощай». Её телепатия была выжженным полем, но уникальная, извращенная связь, созданная Векной, Истязателем, их общей травмой — это был шрам на самой реальности. Задняя дверь. Это был ужасный риск. Это была эгоистичная, отчаянная потребность. В тихом, обшитом деревом убежище она сидела, скрестив ноги, на полу в почти полной темноте. Она закрыла глаза, не ища силы, а резонанса. Она сосредоточилась на воспоминании о его психической сигнатуре — не на деталях его мыслей, а на ощущении его присутствия. Нежное, стойкое тепло, как солнце на старом дереве, подкрепленное тем глубоким, резонирующим аккордом печали, который был там с тех пор, как Демогоргон забрал его. Это была частота Уилла Байерса. Она напевала её в уме, как камертон, ища своё соответствие. Мир вокруг неё — запах сосны, тепло лесного воздуха — размылся, а затем растворился в жидкой статике. Знакомая, угнетающая пустота охватила её. Было холодно, но теперь это был чистый холод, лишенный ненависти Векны. Это было просто... пространство. Отрицательное пространство. И там, как одинокая звезда в бесконечном черном небе, была точка света. Сознание. Его сознание. Она плыла к нему, как струйка намерения. Она не была в его уме. Она была рядом с ним, вглядываясь через одностороннее окно, сделанное из общей истории. Пустота действовала как линза, фокусируя его доминирующие эмоции, его непосредственные сенсорные переживания и впечатления, которые она могла воспринимать. Первое, что она почувствовала, был... покой. Не счастье, пока нет. Но глубокий, тихий мир. Постоянный фоновый шум страха, который был саундтреком его жизни с 1983 года, исчез. На его место пришло тихое гудение удовлетворения. Она увидела вспышки: мягкий свет лампы в уютной квартире (не в хижине, а в новом месте), утешительный беспорядок художественных принадлежностей, безмятежный вид из окна на городские огни, размытые нежным дождем. Он был в безопасности. Он был спокоен. Он рисовал. Вене в горле застрял рыдание облегчения, болезненный узел радости. Это сработало. Её жертва, её исчезновение, дало ему это. Это спокойствие. Эту свободу от страха конца света, который пришел вместе с любовью к ней. Увидев это, она почувствовала, что цена была того стоит. Затем впечатление изменилось. В его психическую сферу вошло новое присутствие. Не вторжение, а желанное слияние. Тепло, отличное от его — ярче, более бурное, менее обремененное. Оно несло аромат цитрусовых и графита, звук легкого смеха, ощущение руки, слегка касающейся плеча. Вена-наблюдательница замерла. Через линзу Пустоты впечатление прояснилось. Она видела их своими физическими глазами, как совокупность восприятия и эмоций Уилла. Они были в его квартире. Уилл стоял у мольберта с кистью в руке, с мягкой улыбкой на лице, отвернувшись от холста. И там была девушка. У неё были темные волосы, которые волнами ниспадали на плечи. Темные, умные глаза, которые морщились в углах, когда она улыбалась. Она что-то говорила, её выражение лица было игривым, когда она подняла руку и мягко повернула его лицо от холста к себе. В этом жесте было что-то знакомое. Легкость. Близость, которая говорила о неделях, может быть, месяцах, проведенных вместе. Улыбка Уилла стала шире, это было настоящее, непринужденное выражение, которое Вена видела только в их самые счастливые, самые интимные моменты. Это была улыбка, свободная от горя, свободная от призрачного груза. Это была улыбка для настоящего. Девушка встала на цыпочки. Она поцеловала его. Это был не отчаянный, кончающий мир поцелуй. Это был сладкий поцелуй. Уверенный. Знак препинания в тихой, счастливой беседе. Уилл поднял руку, ту, в которой не держал кисть, и обхватил её подбородок. Он ответил на поцелуй. В Пустоте Вена разбилась на куски. Психическая связь не прервалась, она завыла от обратной связи. Мир, который она чувствовала мгновение назад, превратился в кипящую кислоту мучений. Образ запечатлелся в её сознании, более яркий и жестокий, чем любое воспоминание о битве. У неё были темные волосы. Темные глаза. Она была красива. Он улыбался. Логичная, кричащая часть её мозга пыталась вмешаться. Это то, чего ты хотела! Это доказательство твоего успеха! Он живет дальше! Он живет! Он не может тебя вспомнить, так что, конечно, он... Логика испарилась под первобытной, сырой волной боли, настолько сильной, что она ослепила её. Ей казалось, что её душа вырывается изнутри. Она отказалась от всего — от своего прошлого, будущего, любви, самого своего существования в сердцах своей семьи — чтобы спасти его. И, спасая его, она создала мир, в котором он мог смотреть на другую девушку с этой мягкой, любящей улыбкой и целовать её в нежном свете мирного вечера. Она хотела, чтобы у него была жизнь. Она просто не понимала, что в его жизни не будет и тени тоски по ней. Он был счастлив. С кем-то другим. Ревность была раскаленным копьем. Горе было черной дырой, поглощающей все остальные чувства. Одиночество, которое было её постоянным спутником, внезапно обросло клыками и начало пожирать её целиком. С хрипом, который был беззвучным криком в Пустоте, она отшатнулась. Она резко вернула своё сознание, разорвав связь с такой силой, что это было похоже на отрывание конечности. Убежище в лесных горах снова обрушилось на неё — легкая теплота, тьма, абсолютная тишина. Вена не сдвигалась с места на полу. Она скрутилась калачиком, обхватив колени руками, и её тело сотрясали беззвучные, мучительные рыдания. Слёзы не просто текли, они лились потоком, как два года накопленной боли, теперь вызванной одним-единственным, сокрушительным образом. Она плакала о любви, которую добровольно уничтожила. Она плакала о улыбке на его лице, которая больше не была для неё. Она плакала о глубоком, ироничном успехе своей жертвы. Она плакала, потому что была призраком, а призраки не должны так сильно страдать. Она плакала, пока её горло не стало хриплым, а глаза не опухли и не закрылись, пока деревянный пол под ней не покрылся темными слезами. Миссия по-прежнему была ясна. Но хрупкая, ошеломленная оболочка, которую она построила вокруг своего сердца, лежала вокруг неё в осколках. Она заглянула в рай, который создала для него, и увидела отражение своего собственного вечного ада. Поднимаясь, она спотыкаясь пошла в маленькую, ледяную ванную комнату. В зеркале на неё смотрела незнакомка с опустошенным, пустым лицом. Девушка в видении имела темные, живые глаза. Её собственные, обычно-карего цвета глаза, выглядели как выгоревшие угли. Она плеснула водой на лицо, холод был шоком. Рыдания утихли, сменившись дрожащей икотой, а затем ужасной, пустотной тишиной. Боль не ушла. Она просто улеглась, как тяжелый, постоянный камень в желудке, холодный спутник тишины. Осталось последняя миссия. Через два месяца: Выпускной Партии, где она в последний раз увидит ребят, убедится, что у них всё хорошо, и исчезнет с Хоукинса навсегда, шагая в сторону их с Уиллом давней мечты. Она отправилась в Пустоту в поисках причины, чтобы выжить. Она нашла эту причину, и она сломала её. Он был цельным. Он был счастлив. А она была и всегда будет совершенно одинока. Огонь внутри неё погас, не с ревом, а с тихим, окончательным звуком угля, сдающегося пеплу.