Глава I

      Сознание прояснилось мгновенно: будто кто-то щелкнул выключателем, и свет вспыхнул. Он неприятно резанул по глазам, и захотелось тут же зажмуриться, в висках отозвалась тупая боль, и ему так сильно захотелось просто упасть на мягкую подушку, закрыть глаза и проспать еще минимум сутки. Но было нельзя. Ичиго не мог просто позволить себе вот так лежать: его проснувшееся сознание требовало активных действий, и он принялся оглядываться. Наверняка он был сейчас в одном из госпиталей. А клановых или Готея — какая тут уже разница.       Тусклая старая лампа, иногда чуть мигая, горела на одной из тумбочек. Стены были окрашены зеленой кое-где облупившейся краской, темный пол — выложен кафелем. Тихий писк приборов, разносившийся то тут, то там. Топот ног, шепотки и крики, но за дверью — рядом с ним, в этой комнате, судя по запаху лекарств и спирта, палате, никого больше не было. Стояло еще несколько коек, но все были пустые и застеленные, что в общем-то не было типично в принципе для любой больницы, не говоря уже о госпитале Готея.       За окном был уже поздний вечер, в темном небе, еще не успевшем потемнеть до иссиня-черного, золотились точки-звезды, луна сияла мерным серебристым светом. Звезды, кстати, было на удивление хорошо видно, как будто в пригороде, ну или в мире мертвых, улицы которого все еще освещали старомодные фонари, а не лампы накаливания. А значит, он не в мире живых…       На этой мысли он замер, снова взглянув на вид за окном, было больно, неудобно, но Ичиго чуть напрягся и с трудом, подтянувшись, присел, облокотившись спиной о холодную спинку кровати. Локти тут же начали ныть, накатила слабость, перед глазами заплясали круги: неслабо он все же выложился в последней битве, да и Исида был прав — стоило сразу идти к медикам. Но отогнав лезущие мысли, он все же, прищурившись, попытался за листьями деревьев разглядеть то, что было за окном: встать он пока был не в силах. Искра осознания, озарения, которую он поймал, разгорелась с новой силой, и он уставился на фонарь, самый близкий к нему.       Электрический. Значит, не показалось.       Ичиго мотнул головой, задумавшись о том, не слишком ли сильно приложился он головой. Да и Луна была какой-то… странной, что ли? Может, он вообще сейчас в полубреду и отходит от ран? Усмехнувшись, он провел рукой по волосам, лезущим в глаза, пытаясь убрать их, и тут же обратил внимание на пальцы — не его. Руки — не его. Волосы, светлые, слишком светлые, лезущие в глаза… тоже не его.       На секунду сознание затопила паника, потому что какого черта, он что уменьшился? Что с волосами? Да и вообще, он внимательным взглядом обвел больничную палату, отмечая, что в Белом Городе обычно комнаты и коридоры больницы обшиты деревянными панелями. Где, менос раздери, он был? Кем он был? Правда, кажется, это была теперь второстепенная проблема.       Шаги, раздававшиеся за дверью, все время минующие ее, внезапно приблизились к палате, и дверь распахнулась, впуская какого-то старика в огромной шляпе. Ичиго замер, не зная, что ему предпринять, попытался вспомнить его среди знакомых офицеров, но не смог, попытался потянуться к силе, к реацу, но почувствовал лишь слабость и тупую боль в груди — не восстановился, — попытался материализовать меч, но опять провал. А гость тем временем выпустил небольшую струйку дыма, отложив трубку, прежде чем заговорить: — Ну как ты, Наруто? — на удивление живым голосом спросил он, — Уже очнулся от последствий своего эксперимента? — так спрашивали внука, который опять где-то нашкодил.       Ничего понятного первый его посетитель не сказал, знакомым не казался вообще, судя по дружелюбному тону, опасности не нес. Но мало ли. Ведь этим Наруто он явно не был, да и находился непонятно где: может, вокруг были одни враги? А ведь их у Ичиго было немало… А значит, проще ситуация не становилась. — Эй, — Ичиго нахмурился, дернувшись на другой край больничной койки, тумбочка, о которую он опирался, заскрипела, пошатнулась, а ваза полетела на пол, — кто ты такой? — парень ловким движением подхватил осколок и направил на него.       Адреналин в венах вскипел, и боль не казалась такой острой. А простой человеческий инстинкт «бей и беги», был знаком Ичиго еще лучше, чем инстинкт убийцы, которому ему научили собственный занпакто вместе с Зараки. Только вот бить, а потом бежать он научился еще в средней школе: иногда, когда на них с Чадом собиралась целая толпа, другого выхода не было, подмоги тоже, а обращаться ко взрослым было так же бесполезно, как и словесно убеждать хулиганов отпустить потенциальных жертв.       Третий Хокаге выдохнул облачко серого дыма, медленно растворившегося в воздухе и перемешавшегося с запахом спирта и чего-то ещё невыносимо-стерильного, и задумчиво пожевал трубку, даже не найдясь с ответом. Он сделал еще один шаг и сел на табурет, предназначенный для посетителей, сделал небольшую затяжку, снова выдохнув облачко дыма.       Не этого он ожидал.       В это время паренек, держащий осколок, нахмурился ещё сильнее и принялся взглядом быстро обшаривать палату, ища выход. Мимолетом Хокаге отметил, что Ирука неплохо обучил ребенка. Но чем больше генин оглядывал плату, тем меньше спокойствия в нём оставалось, взгляд становился все мрачнее, когда до него наконец дошло, что кроме двери было только окно, а они находились отнюдь не на первом этаже. Кровь уже капала на кровать, пачкая простыни и матрас, а подросток, кажется, совсем не обращал на это внимание. — Старик! — наконец обратился к нему Наруто, — Где я?       Выглядел он встревоженным, как загнанный в угол зверек, и, кажется, был готов обороняться до последнего. Хокаге выдохнул ещё одно облачко дыма и с тяжелым вздохом снял шляпу. — Для начала стоит убрать осколок, — протянул он руку, — порежешься.       Наруто посмотрел на него все так же хмуро, но выпустил осколок, передавая тот правителю деревни. Хирузен, даже не глядя, отложил его на край тумбочки, надеясь, что пареньку так будет спокойней — дотянуться всегда успеет — и сложил руки поверх шляпы. А еще Хокаге заметил, что рана уже начала зарастать. Плохо. — Что ты помнишь, Наруто? — поинтересовался он, все-таки переходя к основной проблеме этого дня. — Меня зовут Наруто? — напряженно спросил ребенок, и Хирузен почувствовал, что под сердцем начинает колоть.       Вот же демон. Недоглядели.       И, судя по всему, изрядно, потому что сын Четвертого не только не узнавал его, но и понятия не имел, кто он сам такой. Он ничего не знал о месте, в котором вырос, которое должно было чувствоваться родным на одних только инстинктах. Ранее эмоциональный и громкий подросток превратился в замкнутого и неразговорчивого, напоминая скорее Саске Учиху после того как тот лишился всех членов семьи.       Хитрая и коварная жизнь еще раз напомнила ему, что каким бы предусмотрительным он не был, но все не может пойти гладко: сначала предательство Мизуки, а теперь и сын Четвертого, одна из будущих опор деревни вообще об этой самой деревне ничего не помнит. — Да, — вздохнул Хокаге, — тебя зовут Наруто. Наруто Узумаки.

***

      Сознание проснулось не сразу: вопреки тому, что Урью был примерным учеником и крайне дисциплинированным человеком, вставал по утрам он… сложно. Будильника с пятого. Один раз он, сонный, спросил у Ичиго, как тот вообще встает, а потом резко проснувшись, пожалел, что вообще открыл рот. Ичиго будил его отец. Пинками. По крайней мере, ему не приходилось бороться за свою жизнь утром. И пять будильников больше не казались такими уж плохими.       С трудом приподнявшись, Исида оперся о холодную спинку кровати и огляделся: где, менос побери, он был? Голова нещадно болела, во всем теле чувствовалась слабость, а какая-то пожилая женщина, дремавшая в кресле для посетителей, просыпаться явно не собиралась. Палата знакома ему не была: он их повидал немало, и как будущий врач с любопытством расспрашивал об особенностях каждой. И вот эта конкретная не была похожа ни на одну, виденную им ранее. Какая-то дикая смесь типов мира живых и мира мертвых: устаревшее оборудование, перебои с электричеством, судя по мигающей лампе, и вид из окна с россыпью звезд — отнюдь не привычная картина для мегаполиса. — Уважаемая, — наконец сипло позвал Исида и замер.       Голос был не его.       Он ещё раз огляделся, уставился на свои руки, подметил еще раз странности палаты и вида из окна, прислушался к голосам людей за стеной, а потом замер, глядя на Луну. И пусть земли что квинси, что проводников душ мало чем отличались по пейзажу от мира живых, но здесь даже воздух был другой, не говоря уже о том, что рейши здесь было — просто жалкие капли. А на Луне не было с десятка кратеров, которые там обязаны были быть. Какая мелочь!       Без паники — мысленно повторил про себя Исида и повторил уже громче, так же сипя: — Уважаемая! — никакого чувства стыда, что он будит уставшего человека, он не испытывал.       Женщина подскочила, всполошилась, посмотрев на все вдруг округлившимися глазами, точно у совы, а потом ее взгляд все-таки сфокусировался на нем, и она кинулась к Урью, заливая все слезами. Исида едва сдержался, чтобы не поморщиться: за него так в жизни никто не переживал, кроме матери, а тут какая-то незнакомая пожилая женщина плачет так, будто с ее родным внуком что-то случилось…       Разве что кузен так за него волновался с его часовой лекцией.       Квинси с недоверием качнул головой: да нет… нет, быть не может! Он снова обратил внимание на женщину, спрятавшую лицо в ладонях. Его бабушка была уже очень давно мертва. — Молодой господин! — зачастила старуха, — я уже… я уже думала, что все, последний член клана Учиха покинул нас, — женщина вытерла слезы платком.       Урью со скепсисом посмотрел на нее: какие ещё Учиха? Какой, к меносу, последний член клана? Он же не Куросаки, которого все то и дело пытались окрестить «последней надеждой Шиба», учитывая, что Гандзю из клановых техник мало что унаследовал ввиду отсутствия таланта. Да и вообще, он, Урью, был Исидой, и гордился тем, что был внуком своего дедушки, а не этим… Учихой? — Вы кто? — сходу спросил он, чтобы не терять время, — И кто я?       Женщина от шока плюхнулась на табурет, а потом и вовсе, подвывая, спрятала снова лицо в ладонях: — Молодой господин памяти лишился, уже и слуг своих не узнает, — разобрал с трудом он.       А потом как внезапно села, так же быстро старушка и встала, кинувшись к выходу из палаты, крича и зовя врача.       «О мертвый король, — протянул про себя Урью, — И что это было?»       Слуга — а, судя по всему, ей старуха и была — вернулась не одна, а с полноватым на вид медиком, который померил температуру, сделал пару пометок, задумчиво покачал головой, а потом попытался приложить ладони, светящиеся чем-то зеленым к его лбу. Исида шарахнулся в сторону, чуть не свалился с кровати, чудом удержался и под крик женщины: «Молодой господин ничего не помнит, остолоп!», выслушал все же объяснение, что сейчас его «попробуют продиагностировать чакрой, пожалуйста не шевелитесь».       Эта «чакра» явно была настоящей, не просто частью религии, а вполне ощутимой себе энергией, которая работала и позволила врачу заключить, что с молодым господином — Урью — все в порядке, и как только истощение пройдет — то есть через день-два — его выпишут. А еще эта чакра не имела никакой связи с духовной силой. В ней не было ни капли рейши.       Суетливая слуга принесла вскоре поднос, полностью заставленный разными яствами, и пока он неторопливо, стараясь придерживаться правил этикета, а не кидаться на блюда, как адъюкас на души, пытался есть, Сато-сан рассказывала ему кто он, и где.       Его теперь звали Саске Учиха, последний представитель клана Учиха, молодой шиноби — ниндзя, и последняя надежда рода Учиха на возрождение. Сам он, как оказалось, находился в деревне шиноби, которая, как утверждала женщина, не просто не подчинялась власти дайме — правителя страны, но даже в некотором роде стояла над ней. Хотя законы и гласили иначе. Сама она казалась невероятно гордой и одновременно печальной, рассказывая и историю семьи и деяния с достижениями предков. — Тогда как же этот, — он запнулся и поправился, — мой великий клан оказался под корень уничтожен, что даже боковой ветви не осталось? — Даже на самой чудесной яблоне найдется червивое яблоко, — выплюнула она, — это сделал ваш брат, — она замолчала, — ваш единокровный старший брат был гением, им все гордились, он должен был стать главой. Никто так и не понимает, зачем, — женщина, судорожно вздохнув, отвернулась, — но он убил всех за одну ночь.       После этого она еще долго молчала, коротко отвечала на все вопросы, и вся суета и болтливость мгновенно исчезли, показав в ней внезапно собранного и делового человека. Возможно эмоции и возраст постепенно сделали ее той, кем она была сейчас. Но она явно долго служила клану, гордилась этим и была одной из немногих, кто остался рядом с единственным наследником.       Старики да парочка молодых неопытных слуг, которым было некуда податься — все остальные сбежали или были убиты тем же старшим братом.       Исида потер переносицу, вообще не понимая, что ему делать в такой ситуации. Он один, не пойми где, в каком-то богом забытом мире, где реацу восстанавливается так медленно, что впору садиться в позу медитации и строить из себя буддийского монаха, потому что восстанавливаться на ходу, как он привык — здесь не выйдет. И это явно не была новая жизнь, уж он-то знал всю «внутреннюю кухню» мира мертвых, слишком часто общался с шинигами. Просто здесь точно был замешан Куросаки. Вот только теперь надо было понять, как выбраться. — Молодой господин, — прервала его размышления Сато-сан, уже собиравшаяся возвращаться в клановый квартал, — я совсем запамятовала, — она сокрушенно покачала головой, — не только старшего брата вам стоит опасаться, хотя он в деревню вряд ли сунется, не совсем же он, — старуха запнулась, — я хотела сказать, что вам также стоит держаться подальше от…       Женщина замялась, побледнела, плотно сжала губы и перешла на едва слышный шепот: — Нельзя вам об этом говорить, но тот, кто с вами в больницу попал… этот, — она снова поджала губы, — монстр, держитесь от него подальше, от него одни беды, сгинете ведь, точно говорю. — Спасибо, иди, — холодно прервал ее Исида, и та, поспешно кивнув, поспешила уйти, понимая, что сказала лишнего.       Урью вздохнул: с его удачей этим «монстром» мог вполне оказаться Куросаки. По крайней мере, он на это надеялся.       Вспомнишь солнце — вот и лучик.

***

      Объяснение… затянулось, иначе сказать было сложно: старик, видимо, думал, что он просто не помнит, кто он, и на вполне закономерный вопрос: — Вы мой дедушка?       Завис на пару секунд, прикрыл глаза, еще раз тяжело вздохнул, выдыхая облачко серого дыма, и не иначе как выдавил: — Ты мне действительно как внук, а твой отец был мне как сын, — голос его был полон печали.       Врал. Вполне неплохо, убедительно, но после воплощения сил квинси, которое почти до последнего выдавало себя за его занпакто, да и Ичибея, который явно желал ему удачи не от всего сердца, было слабовато. Было бы Ичиго пятнадцать, то он еще, возможно, и поверил бы. Да и то не факт.       С течением времени вопросов становилось все больше, и они напоминали теперь огромный снежный ком, готовый скатиться с горы и стереть небольшое поселение, старик становился все более хмурым и уставшим, а ответы становились короче. Многое узнать так и не получилось, и в глазах Сарутоби-сана стала с каждой минутой нарастать тревога.       Ну да, он-то ожидал максимум диссоциативной амнезии, а не вот этого всего. Ичиго не удержался и усмехнулся: никогда такого не было и вот опять. Не успел он только очнуться и понять, где он, а уже превзошел чьи-то ожидания. Да и вообще «мирная рутина», о которой он мечтал, когда стал шинигами, снова решила махнуть платочком и сбежать, не прощаясь, даже в этой «жизни» он умудрился оказаться в переплете.       Ичиго не только не помнил «собственного имени», он более того не представлял сколько ему лет, есть ли у него семья, и где, менос побери, он оказался. Что же, возраст и семья оказались наименьшими его проблемами — последней не было вовсе, кроме опекуна — того самого «дедушки», а самому Ичиго теперь было почти тринадцать лет. Просто класс.       А вот место, где он очутился — милостивый мертвый Король, теперь это самая большая из его проблем. «Дедушка», а точнее правитель небольшого вооруженного поселения, был кем-то вроде старика Ямамото, и тоже был своеобразным главнокомандующим. Главнокомандующим ниндзя, если точнее. И почти все население этой «деревни» — хотя скорее небольшого города — этими ниндзя и были, И если Ичиго правильно провел все параллели… То под ниндзя подразумевались именно убийцы и шпионы. И сам Ичиго (а точнее, решивший поэкспериментировать с техниками Наруто Узумаки) только-только стал одним из них. И очень этим гордился.       Учитывая, что Ичиго не то что техник ниндзя не знал, а даже не представлял себе, что такое «Пять Элементальных Наций», которые вскользь упомянул господин Хокаге, то не преминул и задать вполне логичный в этой ситуации вопрос: — То есть, ниндзя мне уже можно не становиться?       Наруто Узумаки мог мечтать стать кем угодно, хоть космонавтом, но Ичиго дело до этого не было. Сам он желанием стать шпионом и убийцей не горел. Конечно, возможно в этом месте термин «ниндзя» означал что-то другое, ведь, в конце концов, это могло быть обозначением каких-то магов или кого-то подобного, но… Он прислушивался к своей интуиции, и в основном поэтому был еще жив.       Всей своей многогранной душой он чувствовал, что за словом «ниндзя» для тринадцатилетнего подростка не скрывается ничего хорошего.       Хокаге сначала остановился, чуть ли не подавившись, и посмотрел на него так, что Ичиго стало сразу все понятно: не захочет, так сделают. Вот же… — Это я так, — он провел рукой по волосам, — ничего же не помню, наверное, уже и не подхожу, совсем не понимаю, что мне делать.       Хокаге пристально посмотрел на него и кивнул: — Да, — он сделал еще одну затяжку, — говоришь ты вполне разумные вещи, молодец, Наруто, — судя по взгляду брошенному из-под полей шляпы, этот Наруто похвале бы явно обрадовался, — знаешь, — протянул старик, — у нас есть чудесный специалист — Яманака-сан как раз специализируется на таких сложных случаях, он наверняка согласится тебе помочь. — Надеюсь, — криво усмехнулся Ичиго.       Ничего хорошего от этого Яманаки-сана ждать явно не стоило. Вообще слишком уж много в разговоре было подводных камней: маленьких, острых, словно те, что попадаются на дне речушки, когда идешь купаться, но все равно. Чего-то подобного Ичиго бы ожидал, если бы дело касалось его самого. Убийцы нынешнего и прошлого Королей Душ. Но никак не обычного подростка, попавшего в больницу.       В мире живых великий император почему-то не стремился навещать детей, упавших с качелей и попавших в больницу. Здесь ситуация вряд-ли сильно отличалась. Ответ мог быть только один: политика.       Видимо, беспощадная везде. Нет, конечно, Хокаге мог оказаться каким-нибудь дальним родственником. Сам же обмолвился, что Наруто ему как внук, да и отца его он знал, и был его опекуном, пусть, судя по всему, и присматривали за его подопечным слуги. Вполне в духе великих кланов, которые брали талантливых сирот и воспитывали преданных воинов. Тот же Бьякуя принял в клан Рукию, взял на себя обязанности старшего брата, хотя Рукия по сути была ему никем, только сестрой мертвой жены.       Ичиго чувствовал каждой частицей рейши своей души. Он был ресурсом, и, видимо, весьма важным. — До свидания, Хокаге-сан, — вежливо попрощался Ичиго, наблюдая, как старик, видимо, ловит диссонанс, и, поспешно прощаясь, удаляется. Хотя может, и угрозой. Шинигами задумчиво посмотрел на закрывшуюся дверь. Уж слишком поспешен и насторожен был главнокомандующий армией убийц. Что же… ничего, торопиться не нужно, он все узнает со временем.

***

      Ситуация стала яснее чуть позже. На самом деле, почти сразу. Он-то ожидал долгого и поэтапного развития ситуации, хотел действовать осторожно, прикинул пару планов и со смешком вспомнил Урью, который попытался играть в шпиона.       «Интересно, у него сейчас выйдет лучше?» — промелькнула мысль и мгновенно исчезла из головы.       Потому что и не пришлось. Да и не в его духе это было.       Буквально через пару часов, когда недовольная медсестра, звякнув посудой, громко поставила на тумбочку железный поднос с какой-то бурдой и, зло глянув на него, буркнула: — Не подавись.       Понятно стало многое.       О, она явно его недолюбливала. Точнее не его, а Наруто. В холодных темных глазах отчетливо читалась ненависть. Она была холодная, вязкая и удушающая. Страшно было подумать, что чувствовал ребенок под подобным взглядом. — Не подавлюсь, — ядовито огрызнулся Ичиго.       Женщина его не услышала, она уже развернулась, и поторопилась уйти: явно не хотела задерживаться в палате дольше положенного. Она не подумала, как больной будет тащить поднос, не принесла никаких лекарств — буквально кинула еду и ушла.       Ичиго со скепсисом оглядел блюдо, понюхал, и, подцепив палочками немного еды, снова принюхался и даже попробовал. Еда была холодной, но явно свежей и вполне съедобной, оказалась она и вовсе каким-то рагу, который приобрел такой цвет из-за большого количества брокколи — явно не пожалели для пациентов. Что же, хотя бы работу она выполняла как положено и не пыталась его отравить.       С трудом справившись с холодным и неприятным на вид рагу, он спустя еще полчаса наконец собрался с силами и все же выбрался после в коридор, чтобы спросить, куда отнести поднос и нужно ли ему выпить какое-то лекарство. Слабость до сих пор ощущалась дикая. Но, едва покинув палату, он понял, что таким взглядом на него смотрят все, а не только та медсестра.       Старики и старухи, прикованные к инвалидным креслам, мужчины и женщины, даже дети смотрели на него с насмешливым злорадством. Стоило ему сделать шаг, издать небольшой шум — чашка звякнула о поднос — как скользящие, рассеянные взгляды остановились на нем, словно на прокаженном, прожигающие и недобрые. — Менос, — пробормотал себе под нос Ичиго, — кто этот ребенок? — У меня такой же вопрос, — послышался тихий голос рядом.       Знакомое присутствие было едва ощутимо — на самом краю сознания, сил его узнать раньше просто не было, как не было толком их и у кузена, также прислонившегося к покрашенной в зеленый цвет стене. — Дай угадаю, — протянул Исида, как заметил Ичиго, еле сдержавшись, чтобы не поправить очки, — ты тоже ничего не помнишь?       Ичиго отрицательно помотал головой, уставившись на Исиду — смешно, но тот выглядел вполне… похожим на себя: черные чуть длинные волосы, темные глаза, серьезный взгляд и бледность. Урью и так обычно выглядел так, будто неделями не видел солнечного света — что было неудивительно, ведь кузен собирался стать врачом и корпел над учебниками, а теперь и вовсе казалось, что недели растянулись на годы. — Учиха Саске, — представился ребенок, протянув ему руку.       Медленно Ичиго протянул руку в ответ, судорожно вспоминая свое имя, хотя вроде бы вот, совсем недавно речь была о нем. — Наруто Узумаки, — произнес он, также опершись о стену — стоять все же было сейчас тяжеловато. А имя, слава мертвому Королю, ему все же запомнилось, а то с его памятью на имена…       Они вдвоем просто стояли и молча наблюдали за тем, как люди, видимо, устав просто смотреть на Ичиго, начинают перешептываться или вовсе возвращаться к своим делам — ненавидеть кого-то все же довольно сложное занятие. — Мне говорили, что от тебя одни беды, — внезапно выдал Исида, — что стоит держаться от тебя подальше, иначе непременно сгину, как весь мой клан. — Ого, — удивился Ичиго, — так ты из знати?       Урью посмотрел на него с укоризной и, видимо, едва сдерживался, чтобы не ударить себя ладонью по лбу. — Ты только это услышал, да? — вздохнул он.       Ичиго усмехнулся, просто пожав плечами: информация его ни капли не удивила, ведь она вполне органично вписывалась в и так наблюдаемую им картину. — Остальное не звучит, как что-то новое, — махнул рукой Ичиго. — Да уж, — хмыкнул кузен.       Урью до сих пор помнил ту часовую лекцию отца о том «насколько бездарно он пользуется мозгами и вечно лезет во всякие неприятности с этим Куросаки, который точно втянет тебя в какую-нибудь историю, в которой ты сгинешь, а я тебя вытаскивать не буду, сам большой». В итоге правда, в дерьмо он успешно влип и сам, а вытаскивать полез его именно Ичиго, да и отец, несмотря на все свои слова, на месте не сидел.       Правда, возможно, Рюкен был в чем-то прав. Квинси задумчиво посмотрел на блондина (менос побери, теперь он видел все, правда) Куросаки, который напряженно во что-то вслушивался, правда, во что, понять было трудно. — И за что они тебя так? — наконец поинтересовался Урью.       Ичиго снова неопределенно пожал плечами, явно рассеянный и не слишком обращающий внимание на то, что кузен тянет его за рукав, намекая, что пора бы уже уходить, пока люди взглядами не прожгли в них дыру. Исида вздохнул и дернул Куросаки за рукав чуть сильнее: — Идем, — он указал на подоконник, — к меносу поднос, оставь его и иди отдохни, ты бледный, как… — «пустой» осталось висеть так и не произнесенным.       Ичиго насмешливо усмехнулся и кивнул, явно с облегчением опуская посуду. Он потер лоб и, еще раз кивнув на прощание кузену, направился к себе в палату. — Поправляйся!       Урью не удержался и подколол брата: — Да и ты, — он хмыкнул, — кажется, кто-то стал тоже простым смертным!       Ичиго раздраженно фыркнул.

***

      Это было сложно не услышать. К тому же, на слух он никогда не жаловался, а уж теперь — кем, менос разбери, был этот Наруто Узумаки — слух был слишком уж острый. Ичиго должен был признать, что позорно растянулся, споткнувшись о порожек, когда возвращался в палату: разбил нос, поцарапал коленку и ушиб локоть. Честно, без сил, судя по всему с истощением, а теперь еще и ушибами, Ичиго верил, что денек точно еще пролежит в кровати, да и не удивительно было, что он споткнулся — ноги буквально заплетались. В свои четырнадцать его в драке, в которую они с Чадом влезли, его как-то ударили кирпичом по голове — и ничего, а теперь он еле дополз до кровати, чуть не порезавшись о стекло, которое почему-то до сих пор не убрали, и, выслушав усталые вздохи Исиды, дождался медсестру только через два часа.       И, как ни странно, через эти два часа лечить было нечего.       Он понял бы это, если бы до сих пор был душой — его сила еще не с тем справлялась, что пустого, что квинси, но тут… Он был сейчас обыкновенным смертным. Как разбитый нос, содранная коленка и огромный синяк на пол-локтя зажили за два часа — представить было сложно.       Медсестра снова небрежно грохнула лекарство на тумбочку, поморщилась от скрипа стекла под ногами и вполне отчетливо пробормотала что-то про уборщицу. — Давно пора, — в ответ буркнул Ичиго.       Женщина удивленно глянула на него, и тогда он понял, что не должен был этого услышать. — Вот же монстр, — по видимому также тихо выплюнула она и поспешно удалилась.       Пришедшая уборщица быстро смела все осколки и, не поднимая на него взгляда, так же поспешно покинула его палату. Это определенно не было нормально. Он все еще сомневался, подумал, может, это нормальная скорость исцеления, да и посматривали на него явно не как на чудо света, а как рядовые шинигами смотрят на Васто. Плюс один к теории об угрозе.       И следующим утром, когда он вышел из палаты, чтобы все-таки узнать у врача, что с ним, потому что нигде никаких карточек и бумажек с диагнозом не висело, он услышал шепот. Повсюду. А вот Урью его не слышал. — Вообще ничего не слышишь? — тихо переспросил в третий раз Ичиго.       Кузен лишь раздраженно приподнял бровь. — На два часа от тебя, — повторил Ичиго, — говорит, что не понимает, как некоторые благородные воины неделями лежат и оправиться не могут, а я уже на следующие сутки хожу сам, мол, удача всегда на стороне таких, как я.       Исида выслушал все это с каменным лицом, лишь плотно сжав губы, с минуту помолчал, обдумывая, и поинтересовался: — Точно?       Ичиго с таким же раздражением, как и Урью мгновение назад, глянул на братца. Неужели тот думает, что он все это придумал? Обреченно Исида вздохнул: — Вечно с тобой не как со всеми — будем разбираться.       И люди шептались, говорили повсюду, их слова: ядовитые, холодные, злые, полные презрения окружали его настолько плотным потоком, особенно здесь, в госпитале, где людей было множество, что он невольно через пару дней стал воспринимать их как шум воды, разбивающейся о камни. Ичиго было все равно. Это было не его дело.       Он знал, что люди бывают злыми, но никогда не подозревал, что они могут так ненавидеть кого-то просто… ни за что.       Потому что конкретики не было. Никто не называл причины. Будто кто-то наложил вето, и теперь он как прокаженный, только не знающий, за что и почему. А ведь он спрашивал. Пытался. Правда. Люди обжигали его враждебными и презрительными взглядами, в них горела ярость тысячи солнц и огненное плато ненависти, словно там разливалась магма. Но люди молчали.       Недовольный, но Ичиго должен был согласиться и смириться.       А значит придется искать информацию самому.       Ну, они сами не захотели рассказывать. А Ичиго… перероет всю эту «деревню», но узнает в чем дело.

***

      Навестить больного одноклассника и передать домашнее задание — одна из обязанностей старосты, а также уважаемый поступок, который позволяет получить пару лишних баллов в глазах других, а иногда и безнаказанно свалить с занятий.       Но даже так посещать Наруто Узумаки никто не спешил.       Гостей вообще было немного. К нему никто, кажется, приходить и не собирался: изредка его навещали врачи, да шиноби, наверное клановые слуги, собирающие информацию для отчетов. Они задавали пару вопросов, чтобы удостовериться, что память не вернулась, и сразу уходили. Один раз оставили конверт с деньгами. — Что это? — Ичиго с любопытством вытащил пару купюр, осматривая незнакомую валюту. Чем-то она отдаленно напоминала такие родные йены, но ими все же не была.       Шиноби, лица которого под маской было не разобрать, глухо обронил: — Твои деньги на следующий месяц, — и был таков, просто выпрыгнув в окно и скрывшись среди листвы.       Ичиго проводил его нечитаемым взглядом, спрятав деньги обратно в конверт, а тот… прятать было некуда. Невольно, но он вспомнил, как раньше хранили деньги в шкатулках, которые обвязывали шелковыми платками и прятали в глубине дома. Он огляделся: дома у него пока не было, шкатулки тоже. Так что, пожав плечами, он просто спрятал тонкий конверт под матрас, надеясь, что его скоро выпишут, и никто деньги стащить не успеет.       И вообще… Куросаки задумчиво выглянул в окно: разумно ли давать деньги на целый месяц подростку? Разве у него не было тех, кто присматривал за ним? Почему деньги не отдали им? Может… он нахмурился: его обкрадывали?       Неужели безопаснее было доверить деньги парню тринадцати лет, который наверняка потратил бы их на глупости, чем оставить слуге? Он потер лоб: если так, то дела в клане или доме, под покровительством которого он находился, обстояли совсем плохо. Не могли уследить за воспитанием своего подопечного. У Кучики такого никогда бы не случилось.       Пару раз приходили медики из явно других госпиталей, потому что форма их отличалась от тех, что занимались его лечением здесь. Они снова осматривали его, кажется, даже сканировали его голову волнами какой-то странной энергии, которую называли чакрой.       А после них через пару дней пришел видимо психолог, ну, по крайней мере, ему так показалось: девушка задала ему не меньше сотни вопросов и удалилась. Даже картинки с кляксами не показала. Хотя не факт, что они тут были. После нее, буквально через пару часов, заглянула пара ниндзя с кучей свитков — самых настоящих, в таких, золоченых, с гербовыми печатями, изукрашенными рисунками, императоры отдавали свои указания подданным. Эти, правда, на вид были довольно простыми: однотонные, но сделанные из плотной странной бумаги, они были самых разных размеров, исписанные скорописью, с кучей малопонятных знаков. Они развернули их, заставили капнуть в определенные места кровью, попросили выпустить немного чакры (и еще полчаса объясняли что такое чакра и как ее чувствовать, циркулировать и вообще выпускать), а потом и вовсе поставили в центр огромного развернутого свитка и долго наблюдали за тем, как цветные потоки энергии закручиваются вокруг его фигуры. Честное слово, почти жертвоприношение, только вот в больничной одежде, с синяками под глазами для жертвы он выглядел довольно жалко — даже тапочки на его ногах были подраны, а на кофте и брюках виднелось множество заплаток.       Будь ему правда тринадцать — даже внимания бы не обратил. Но он почти закончил старшую школу, собирался поступать в университет, он знал как одеваться и знал, как пристально на экзаменах и при собеседовании следят за внешним видом ученика. Среди всех больных только его одежда выглядела так, будто ее достали с барахолки. Да, она была чистая, спасибо. Но… все эти мелочи постепенно наваливались словно огромный снежный ком.       Мастера печатей ушли перед самым отбоем, уставшие, но явно довольные: от них веяло странным облегчением. Это было странно, опять же не совсем понятно — тревожащих его знаков становилось все больше и больше.       К Исиде, вон, вообще пришла добрая половина их класса, да почти все слуги его семьи, и никто никаких странных исследований не проводил, хотя та же психолог тоже к нему заглянула, пробыв в два раза меньше времени, чем у него.       К Ичиго не пришел никто. Ах да, должен был через пару дней заглянуть господин Яманака, тот самый специалист, который мог бы помочь решить проблему его памяти. Ну… удачи ему.       Если он попробует влезть в нему в голову… Маловероятно, конечно, но не дай мертвый Король, если такая способность была в этом мире. Яманака-сану придется постараться выжить. Конечно, в отсутствие восстанавливающихся занпакто в его внутреннем мире было не так опасно, но ядовитый фон реацу никуда не пропал. Не любил Ховайто незваных гостей. Тот же Мурамаса едва выбрался оттуда и то только потому, что охотничьи инстинкты в пустом победили, и тот упустил «мышку».

***

      Медсестра, принесшая новые лекарства и небрежно бросившая их на тумбочку, буркнула, что сегодня-завтра придет его учитель и почти сбежала из палаты: с недавних пор она стала уходить еще быстрее, чувствуя еще и тревогу, когда он просто сидел и смотрел на рассыпавшиеся по тумбочке лекарства. Ичиго предпочитал списывать это на проснувшуюся совесть, а не на то, что его спокойная реакция была немного зловещей. Ситуация его раздражала, но ему же было не пять лет, чтобы кричать и ругаться? Да и разве послушали бы его?             Юноша вздохнул и принялся собирать лекарства. Ну и как ему быть?       Исида, конечно, сказал, чтобы он не сильно беспокоился, и одноклассники Узумаки и Учиха уже все знают, но все равно. Ситуация была не из приятных. Конечно, возможно, все это была его паранойя, но…       Прикидываться Наруто Узумаки было глупо по нескольким причинам: во-первых, он без понятия, каким был характер парня, сам Ичиго пакета памяти не получил, а описание «веселый и чересчур энергичный» было слишком расплывчатым. Хотя, если смотреть на ту же медсестру, то она точно ждала, что он кинется ее обвинять. Он уже слышал где-то шепоток, что ёкая подменили или что-то в этом духе.       Судя по тому, как к нему тут относились, все явно было не так просто. А, во-вторых, с притворством всегда можно было где-то проколоться, и даже если он вспомнит свои славные четырнадцать, когда он еще был обычным подростком, то нормы поведения все равно бы не вписывались.       Не тогда, когда из этих подростков явно воспитывали ассасинов.       Посетитель заглянул лишь на следующий день: усталый, с кругами под глазами, он явно не спал всю ночь, и, судя по приветствию, в ситуацию не вникал. Раздался стук в дверь, видимо, чисто для проформы, потому что не успел Ичиго разрешить войти, как проход открылся, и на пороге появился шиноби. Он обвел палату быстрым взглядом, остановился взглядом на нем, и тяжело вздохнул: — Ну и что ты опять устроил, Наруто? — ниндзя уставился на него выжидающе-осуждающим взглядом, который явно должен был воззвать к совести ребенка.       Было бы ему лет девять, он немедленно бы рассказал, что вазу разбил он, и та царапина на велосипеде была всегда, а вовсе не появилась только что. Ичиго промолчал, с любопытством ожидая продолжения: ассасину точно не сообщили, что он ничего не помнит. Ну или сам сенсей решил не обращать на это внимание. Собеседник, явно ждущий ответа, только покачал головой, устало вздохнул и присел на табуретку. — Попытаться повторить технику из запретного свитка, втянуть одноклассников, о чем ты только думал?       Ичиго был без понятия, о чем думал подросток, а потому просто пожал плечами: — Не знаю, — его это не сильно волновало. Хотя история с запретным свитком была интересная. Было бы здорово взглянуть на него, и понять, что там за ритуал пытался провернуть подросток.       Сенсей поднял взгляд, в котором читалась еще большая усталость, смешанная с разочарованием. Опять же, будь Ичиго девять, он бы, возможно, признался, что царапина появилась не только на велосипеде, но и на машине… — Наруто! — повысил голос ниндзя, явно пытаясь воззвать к его совести, потому что в голосе слышался упрек. — Ну да, я Наруто, судя по всему, а вот кто вы?       Все же Ичиго было давно не девять, и взывать к его совести было немножко бесполезно, в конце концов, что значит уничтожение холма Соукеку по сравнению с какой-то царапиной? Масштабы… Человек со шрамом на переносице осекся на половине слова, посмотрел на него с недоверием. — Вообще-то пока все еще твой сенсей, пока ты не стал частью команды генинов. — Кого? — тут же с интересом переспросил Ичиго, приготовившись внимательно слушать.       Но облом. Учитель замолчал в смятении глядя на него, кажется, лишившись дара речи, он тихо пробормотал себе под нос: — Ну не настолько же он плохо учился, а? — и громче с тревогой спросил — Наруто, как ты себя чувствуешь? — Хорошо, — уверенно кивнул Куросаки, — чувствую себя неплохо, думаю, скоро выпишут, если не задержат из-за потери памяти.       Учитель моргнул раз, другой, третий, потер глаза, снова посмотрел на него с таким выражением лица, словно он сказал ему, что Король Душ умер. Ох, неудачная параллель. А потом все же отмер и, видимо, решил, что ему послышалось. — Совсем не смешно, Наруто!       Ичиго сначала недоверчиво моргнул, а потом посмотрел с немым укором на учителя. Правда. Человеку должно быть стыдно говорить такие глупости. — Не думай, что тебе удастся избежать наказания, — повторил сенсей, — будешь заниматься уборкой в классе две недели, — решил Ирука.       Ичиго проводил его все тем же нечитаемым взглядом и даже не попрощался, когда не дождавшийся от него сколько-то внятного ответа ниндзя все же решил покинуть палату. Слова тут были явно излишни: еще он кого-то не убеждал в том, что ничего не помнит.

***

      Иноичи было пять лет, когда прошлый глава клана как-то обронил с тяжелым вздохом: — Почему у всех дзюцу как дзюцу, а мы в чужих тараканах копаемся?       Уже позже он узнает, что эта фраза была сказана отцом после тяжелого рабочего дня, когда ему пришлось провести допрос пойманной команды сумасшедших отступников, которые зачем-то решили напасть на деревню. Но тогда ребенок лишь сбегал на кухню, стащил из-под носа у слуг миску с какой-то крупой, высыпал ее, и притащив отцу пустую тару, поставил с гордым видом и заявил, что непременно завтра сам наловит бабочек вместо проклятых насекомых и отцу больше не придется копаться в каких-то тараканах. Да еще и чужих.       Отец тогда посмотрел на него взглядом, каким родители смотрят на свое неразумное, но тем не менее такое драгоценное дитя, что даже за рассыпанную по всей кухне крупу ругать его не стали. Правда позже Иноичи понял, что во взгляде тогда сквозила и не меньшая доля зависти, потому что лучше бы эти тараканы были что ни на есть самыми настоящими. — Это необходимо, — заявил Хокаге-сама, уведомив его, что главе клана Яманака придется проверить печать Девятихвостого, и ему не осталось ничего, кроме как повиноваться.       И хуже, чем копаться в чужих тараканах было лезть в головы или печати к джинчурики. Об этом его отец тоже предупреждал, правда когда Иноичи уже было двадцать, и при том настоятельно советуя отказываться и открещиваться всеми возможными способами. Но тут… выхода просто не осталось. Оружие деревни потеряло память, а значит ее следовало вернуть, печать нужно было проверить, потому что, не дай Биджу, это как-то на нее повлияло.       И пусть это было опасно, но… все должно было быть в пределах нормы. Ничего случиться не должно, ведь Коноха цела, а подросток, стоящий в центре печати, красными глазами не сверкал, когтей на руках не было, и он лишь подозрительно оглядывал явно незнакомые ему узоры.       Иноичи скользнул взглядом по печатям, едва сдерживая желание поморщиться: вот же морока, похоже, пласт воспоминаний ему предстояло восстановить немаленький. А ведь еще в печать к Биджу лезть…       Сама печать и сознание джинчурики были разными пространствами, но при том неразрывно связанными и влияющими друг на друга. Как Джинчурики мог посещать демона, так и демон мог нашептывать тюремщику угрозы, сводя с ума. Говорят, что именно поэтому сын Казекаге не был особенно адекватен — слишком уж криво поставлена печать, слишком уж сильно демон расшатал прутья клетки… — Так вы, — выдернул его из мыслей голос одноклассника дочери, — мысли читаете? — Не совсем, — соврал с улыбкой Иноичи, — скорее раскладываю как в библиотеке книги по полкам, нам надо понять, где сейчас лежат твои. — Ага, — ответил Ичиго, едва сдержав скепсис в голосе.       Врет. Вот прям как дышит, врет.       Урахара ему также говорил: потренируешься немного, силу свою вернешь, а потом бросил в яму и смотрел, как он медленно превращается в пустого. Здесь, конечно, ямы видно не было, но комната, разрисованная непонятными символами, доверия не внушала, как и Яманака-сан, читающий мысли людей.       Наконец приготовления были завершены, загудели какие-то приборы, персонал начал подавать энергию в какие-то знаки, а сам Яманака-сан тоже встал в центр какого-то символа и прикрыл глаза. Успокаивало только то, что, видимо, чтобы попасть во внутренний мир, нужно было устроить целый ритуал призыва дождя, включающий танец с бубнами.       В мире мертвых не любили тех, кто мог так просто гулять по чужим внутренним мирам. И Ичиго после восстания Мурамасы также не питал к таким людям или духам тепла. Конечно, Кога Кучики в свое время наворотил дел, недаром его запечатали на пару сотен лет, но также… никто и не был особо против, скорее все вздохнули с облегчением, когда он ступил не на ту дорожку. Можно было спокойно убрать с горизонта того, кто мог так запросто манипулировать занпакто.       В конце концов, люди, которые могут увидеть изнанку твоей души… в мире мертвых, обладая такими талантами, лучше молчать.       Ичиго вздохнул и прикрыл глаза — ему тоже стоило сосредоточиться и проследить за ситуацией.       Сначала была тишина, и только услышав тихий звук капель, он понял, что шиноби решил заглянуть в печать, впрочем, решив там не задерживаться: кажется, все было хорошо, да и что бы там ни было, оно явно не вызывало желания погостить в этом пространстве подольше. Но мгновение, и Яманака-сан оказывается у ворот в его внутренний мир.       Он недоуменно оглядывается, не видя ничего, кроме бескрайнего синего неба вокруг, да небольших дверей седзи, расписанных драконами.       Сам Ичиго тоже видит их впервые, но… едва сдерживается, чтобы не выругаться, и просто выгоняет нежеланного гостя, подкрадываясь сзади и ударяя по голове, лишая концентрации и вырубая.       От дверей фонит реацу пустого едва ли не сильнее, чем от самого пустого. Ну… по крайней мере Ховайто позаботился о том, чтобы к ним больше никто в гости не наведался.       Яманака-сан, стоящий в середине символа, уже в реальном мире делает глубокий вдох, кашляет, будто задыхается, а потом с жадностью начинает вдыхать свежий воздух. Еще бы чуть-чуть… к ниндзя подбегают медики, спеша оказать первую помощь. Если бы Ичиго не проследил, то он вполне мог бы отравиться куда серьезнее. — Так уже все? — интересуется он, — Можно открывать глаза?       И судя по тому, как все с нервными улыбками, заверяют его, что все прошло «хорошо», то у него рождается смутное предчувствие, что никто сильно и не ожидал, будто что-то там можно восстановить.

***

      Когда-то давно, в те славные времена, когда людишек еще на этом свете было не так много, они только начинали постигать дар чакры, а комок камня, ныне называемый Луной, только появился на орбите, возвещая о смерти Десятихвостого, они любили этот мир. Тогда Хагоромо был еще жив. Они воспринимали его так, как дети воспринимают своего родителя, ведь в конце концов, если не благодаря ему, то благодаря кому они смогли осознать себя?       Но славные времена прошли.       О, они минули так же быстро, как бурные воды горной реки уносят опавшие осенью листья! И все, что принес в итоге этот мир им — опустошение.       Конечно, сначала было непонимание, гнев, ненависть. Но в конце всегда остается опустошение. Однажды Хагоромо сказал, что будет кто-то, кто направит их на верный путь, покажет, как жить. Курама знал, что отец не хотел обмануть их, он не питал корыстных помыслов, что отличало его от большинства людей. Но он пытался, как называли это людишки, обнадежить.       Потому что никто никакой путь им не указал, и кроме холодных пещер печатей, в которых они томились долгие годы, ничего их не ждало.       Люди, в отличие от отца, оказались полны жажды. Если Хагоромо был подобен источнику родниковой воды, готовый выслушать и поделиться мудростью, тем, вокруг кого, словно цветы, распускались души, и все обретало мир и покой. То люди были жадны до всего: силы, власти, которую даровали даже ее малые крохи, а также ужаса. И столько из этого ужаса проистекало: в том числе и непомерное желание сделать так, чтобы никто не смог нарушить их мир. Сейчас, наверное, это называли паранойей. В свою очередь это порождало войны и смерти, такие реки крови и горы трупов, что он и его братья прервали контакты с людьми.       Правда это все равно привело их туда, где они находились сейчас — в темницу. Конечно, никто из них не был безгрешен. Но он был уверен, что в те славные времена, когда Хагоромо был еще жив, такого бы никогда не произошло.       Но источник родниковой воды иссяк, а мир без него продолжил существовать.       У него было много темниц, но последние — самые ужасные. Печати, в которых невозможно понять, как бежит время, пока путы не ослабнут, пока он не расшатает сдерживающие его ограничения, пока он сладкими и едкими речами не начнет опутывать разумы тюремщиков. О, Курама научился быть хитрым, он научился быть изворотливым, он научился убеждать и уговаривать. Он научился терпеть.       Правда, что Кушина, что Мито не слушали его речей, не обращали внимания на все увещевания и не боялись его гнева и рыка. Они лишь смотрели на него с упрямым спокойствием, будто смирившиеся, приняв свою ношу. Ужасно.       В этот раз все должно быть иначе. О, он был почти уверен, что справится.       Лис лениво приоткрыл один глаз: незваный гость заглянул к нему, медленно пробираясь вдоль стены он разглядывал пространство печати, не замечая, что за ним наблюдают из темноты. Какие непуганые нынче шиноби пошли. Думают, что раз заточили его, то теперь могут иметь наглость просто приходить и смотреть на него как на зверушку в клетке?       Хотя такого раньше не было. Кажется, с тюремщиком что-то приключилось? Совсем недавно, не более половины его сонного цикла, пространство дрогнуло, с потолка посыпались хлопья отсыревшей штукатурки, а по воде разошлись круги. Однако вскоре все затихло.       Шиноби, наконец, видимо что-то почувствовав, поднял голову и замер, уставившись в огромный красный полуприкрытый глаз. Он сделал шаг назад, один, другой, а потом и вовсе исчез. Испугался. С самого начала не стоило сюда приходить. Еще пара лет, и он достаточно расшатает прутья клетки, чтобы попытаться захватить сознание джинчуурики мыслями о власти и силе и уговорить его открыть клетку.       Мечты-мечты. Вполне реализуемые, близкие и достижимые. Что стоило такому старому лису, как он, подождать еще пару жалких лет? В конце концов даже в клетке он чувствовал, как чакра, пропитывающая это пространство, пронизана одиночеством, бессилием и отчаянным желанием доказать свое существование. В этом даже чувствовалось какое-то… родство. И оно было подобно плодородной почве, чтобы посеять семя гнева, обращенного на все сущее. Ненависть в таких душах вспыхивает так же легко, как лес в середине засушливого лета.       Лис вздохнул, прикрывая веки и вслушиваясь, убеждаясь, что никого больше рядом нет: наконец-то тишина.