Глава 18. Лицом к лицу

Ночь не давала покоя. Будто мир решил остановиться прямо перед тем моментом, когда всё должно рухнуть. Точно перед тем, как что-то большое, неизбежное, встанет в полный рост и посмотрит тебе в глаза. Шэнь стоял посреди лагеря, и его дыхание превращалось в белые клубы, исчезающие в морозном воздухе. Казалось, что воздух этой ночи был слишком плотным — будто он создан не для того, чтобы дышать, а чтобы давить. Он отлично понимал: после победы над французами должна была прийти уверенность. А вместо неё пришла… пустота. Победа оказалась без вкуса. Как вода, которую пьёшь, чтоб выжить, а не утолить жажду. Шэнь прошёл сквозь ряды палаток, чувствуя взгляд каждого фонаря. Ветер гнал редкий снег. Вдалеке раздавались гулкие удары металла, будто кто-то медленно заколачивал гигантские гвозди в землю. Он не спал уже третьи сутки. --- Когда он вошёл в свой шатёр, мир рухнул. Не внезапно — а медленно, как ледник, который трескается от собственной тяжести. Он даже не успел лечь — просто сел на край походной койки, опёрся локтями о колени и закрыл лицо руками. И тут что-то внутри перегорело. Мир исчез. --- Он открыл глаза — но уже не в шатре. Он стоял на бесконечном мосту. Под ним — пустота. Над ним — ничего. Мост узкий, как остриё ножа, а вдалеке — лишь свет, похожий на далекий прожектор. — Ты снова здесь, — сказал голос позади. Шэнь обернулся. Там стоял Рон. Но не настоящий. Этот был моложе. Чище. Даже глаза — ярче. — Почему я тебя вижу? — спросил Шэнь. — Потому что ты слишком долго избегал наших разговоров, — ответил фантом Рона. Он качнулся вперёд, будто ветер мог унести его с моста. — Ты слушаешь всех, кроме себя. — Ты — не настоящий. — А ты думаешь, твой внутренний голос обязан выглядеть как ты? — Рон усмехнулся. — Твой мозг выбирает знакомые лица, чтобы ты наконец перестал бегать. Шэнь хотел что-то сказать, но мост исчез. Он оказался в другом месте. --- …снег. Метель. Ему шесть лет. Он стоит на улице маленького городка Кирана, рядом с разбитой вывеской. Ветер свистит, забивая уши. На руках у него ключи от дома, который больше не дом. Маленький Шэнь смотрел на взрослого — на себя настоящего — и его глаза были слишком взрослыми для ребёнка. — Ты всегда боялся возвращаться сюда, — сказал мальчик. — Хотя именно здесь впервые понял, что такое одиночество. Шэнь сжал кулаки. — Хватит. — Нет. Ты должен вспомнить, почему стал таким. Ты думаешь, тебя сломала война? Нет. Тебя сломала пустота, в которой ты рос. Мальчик побежал в сторону. Шэнь шагнул за ним — и мир снова сменился. --- Теперь — зал со стеклянным потолком. Всё белое: стены, пол, воздух. Человек сидел на полу, прислонившись к колонне. Сайкэ. Но другая. Гораздо спокойнее настоящей. Без колких шуточек. Глаза мягкие. — Ты привык ждать, что я вытащу тебя из любой жопы, — сказал он. — А ведь я просто человек. Твой мозг создал мою копию, потому что ты боишься, что однажды настоящей меня не будет рядом. Шэнь отвернулся. — Хватит использовать чужие лица. — Тогда смотри на того, кто важнее всех, — сказал голос за спиной. Он обернулся — и увидел Изиду. Не голограмму. Не голос в ухе. Не интерфейс. Просто девушку — точнее, образ, собранный из всех его воспоминаний и домыслов. Она стояла босиком на белом полу, свет падал ей на плечи. — Ты знаешь, что я всегда была рядом, — сказала она. — Даже когда ты не хотел этого признавать. Шэнь шагнул назад. Внутри всё сжалось. — Прекратите. Все. Убирайтесь из моей головы. — Мы — не гости, — тихо сказала Изида. — Мы и есть ты. --- Комната исчезла. Он оказался в темном пространстве, где едва видны очертания стен. Там было сыро, пахло гарью. Он узнал это место. Склад в Сен-Вероне. Тот самый, где он убил человека, что пытался сдаться. Это был тот самый день, о котором он никому не рассказывал. И там, на полу, лежал тот человек. Глаза открыты. Руки подняты. Слова «не стреляй» всё ещё звучали эхом. Сзади послышалось: — Ты думал, что это забудется? Шэнь обернулся. На пороге стоял Митхоу. Фантом. Но настолько реалистичный, что сердце болезненно сжалось. — Ты такой же, как я, — сказал Митхоу. — Ты просто лучше это скрываешь. — Нет. — Хватит врать. В каждом из нас сидит зверь. Разница лишь в том, кто его кормит. — Я не такой, как ты. — Тогда почему, Шэнь… — Митхоу шагнул ближе. — …ты сделал всё то же самое? Та же жестокость. Те же решения. Та же тень в глазах. Тебе просто повезло, что рядом оказались те, кто держал тебя за руку. К горлу подкатило что-то тяжёлое. — Я… — голос сорвался. — Я не хотел… — Хотение — не важно, — перебил Митхоу. — Важно то, что ты сделал. Шэнь закрыл глаза. --- Пустота. Он падает в неё. Долго. До потери ощущения времени. Потом — голос. Удивительно знакомый. Грубый, но тёплый. — Поднимайся, парень. Шэнь открыл глаза. Перед ним стоял Дэймос. Тот, кто первым научил его отличать бой от убийства. — Тебя снова трясёт? — спросил фантом Дэймоса. — Ты не настоящий. — Не важно. Главное, что я здесь, потому что тебе есть что сказать себе самому. Шэнь почувствовал, как руки дрожат. — Я не знаю, кем должен быть теперь. — Знаешь, — сказал Дэймос. — Просто боишься. Бояться — нормально. Но ты всегда шёл туда, куда другим идти страшно. Вот что делало тебя Шэнем. Он положил руку на плечо Шэня — тяжёлую, уверенную. — Ты не чудовище. Ты человек. — А если я всё испорчу? — Тогда исправишь. Потому что ты такой. И потому что рядом с тобой есть люди, которым ты нужен. Не как командир. Как ты. --- Свет накрыл всё. Голоса исчезли. Пустота дрогнула — и превратилась обратно в шатёр. Настоящий. Холодный. Земной. Шэнь резко вдохнул, будто впервые за ночь почувствовал воздух. Вход в шатёр тихо открылся. Настоящий Сайкэ выглянул внутрь. — Ты… ты в порядке? Шэнь посмотрел на него. На настоящего. Живого. С нервной смешинкой в голосе и вечным недосыпом под глазами. И вдруг понял: он не один. — Да, — сказал Шэнь. Голос был хриплым. — Теперь — да. Рон появился следом. — Мы слышали, как ты… — он замялся. — Как будто ты… боролся с кем-то. — Боролся, — спокойно сказал Шэнь. — С собой. Они переглянулись — и впервые за долгое время Шэнь увидел, что им не безразлично, что он чувствует. Это и было тем настоящим, что его спасло. Он вышел из шатра. Ночной воздух уже не давил. А север, где ещё утром кипела борьба, казался необычно тихим. И впервые за многие годы тишина не ранила. Она успокаивала.