Глава 1. Главная роль в клетке

      Если щёлкать языком вот так, с левой стороны зубов, между вторым и третьим, звук будет похож на тиканье часов.              Напольных часов по правую сторону от двери в кабинет отца.              Он мог делать это почти целый час, пока язык не воспалялся, а боль не заливала горло и не проникала в уши.              Он чувствовал, как кровь растекалась во рту.              Он не осознавал, как сильно будет скучать по звукам. По любым звукам. Дыхание другого человека. Фарфоровая чашка, звякнувшая о блюдце. Жужжание пчёл в саду.              Даже по дьявольскому тиканью часов.              

***

                    1998              Драко Люциус Малфой, первый (и последний) из носителей этого имени, первого сентября предстал перед Визенгамотом для рассмотрения его дела и вынесения приговора в связи с его усилиями, с его отсутствием усилий, с его тайным сговором… его злодейскими намерениями в рамках войны против порядочности.              Против здравого смысла.              Против добра.              Он выбрал не ту сторону, хотя слово «выбрал» предполагало наличие этого самого выбора, а он точно знал, что у него его не было.       Его путь выбрали те, кто его любил. Его толкнули на него, не учитывая ничего больше, вообще ничего.              Что ж, ладно.              Ладно!              Кого он хотел одурачить этими мыслями? Он бы всё равно пошёл по стопам Тёмного Лорда, даже если бы Люциус и Нарцисса, его дорогие родители, не указали ему этот путь, не повели прямо по нему и не подгоняли, чтобы он двигался быстрее.              В этом и заключалась суть любой системы убеждений.              Однажды посеянные, они росли, как корни могучего дуба. Всё глубже и глубже проникая в землю, чтобы выстоять, чтобы существовать. Они отталкивали в сторону всё, что могло помешать росту. Уничтожали всё, что было слабее или сбивало с пути, и крепко держались. В период изобилия и в период голода они продолжали расти.              Выкорчевать такое дерево — это, по определению, уничтожить всё вокруг. Окружающая территория подверглась бы полному разрушению. И что дальше? Там, где раньше стояло дерево — нечто существенное, нечто реальное, — теперь осталась бы лишь опасная, бездонная яма. А остатки того, что когда-то существовало, были бы разбиты и разбросаны в окружающем хаосе.                     Честно говоря, да пошло оно.              Нет.              Проще оставаться там, где тебя и посадили… даже если условия в конечном итоге уничтожат тебя.              Драко не был уверен, что у него хватит сил метафорически потревожить корни. Он был трусом. Он всё время боялся, и этот страх не заставлял его действовать, как других.              Страх лишь пожирал его изнутри.              И вот, сидя на деревянной скамье, на которой к этому моменту побывали дрожащие задницы многих предателей магического мира, Драко ждал, когда Визенгамот пригласит его в зал, чтобы начать заседание. Его волосы были причёсаны (насколько возможно расчесать тусклые, спутанные пряди, используя онемевшие пальцы), а осанка — безупречна. Он намеревался ни о чём не думать — особенно хорошо это удавалось, когда он погружался в состояние, близкое к кататонии… но сегодня его нервы не давали ему передышки.              Тревога вынуждала его рассмотреть концепцию последствий не только в абстрактном плане, но и на практике, прямо здесь. Естественно, подобное никогда не приходило ему в голову. Последствия не для благовоспитанных людей. Закон существует для тех, кто ниже его.              Малфои? В Азкабане?              Ни за что на свете.              На самом деле, он мог вспомнить только два раза, когда последствия настигали его; те воспоминания, которые возникали всякий раз, когда он испытывал особое самодовольство. Первый — пощёчина за… ну. Точную причину он не помнил. Только острую боль и удивление.              И дикий взгляд Грейнджер.              А второй раз — так чётко, что отчаянно хотелось его размыть, он помнил неприятный случай, когда его (безжалостно!) превратили в хорька.              Вне этих инцидентов, как было хорошо известно, Драко жил так, как ему заблагорассудится, и, как правило, когда он вёл себя неподобающе, все смотрели в другую сторону. И именно поэтому он продолжал в том же духе.                     Каждая птица в шкафу, каждое проклятье, каждое заклинание, каждая попытка убийства, каждое нервное окончание, вечно раздражённое под Меткой, — ничто из этого, по его мнению, не могло привести его в Азкабан.              В его худших кошмарах Драко никогда не допускал такой мысли — что, собственно, было весьма показательно, поскольку ему довольно часто снилось, что он умирает. Фактически ежедневно. Но смерть была единственным наказанием, которое он мог себе представить, а Тёмный Лорд — единственным палачом, которого он когда-либо боялся. До этого момента.              Подобные мысли были бреднями глупого мальчишки, не так ли?              Когда Люциуса приговорили к двадцати годам заключения, мир Драко перевернулся с ног на голову.              Малфоев решили сделать примером для остальных.              И Драко был следующим.                     «Я заслуживаю всего, что со мной происходит», — говорил он себе, и эта мысль крутилась в голове, набирая обороты, так что он мог лишь повторять её ad nauseam. Он ненавидел чувство вины. Он не знал, что с ним делать, и сам факт его наличия заставлял задаваться вопросом, какого хера он вообще делает?              Потому что он действительно чувствовал вину. За то, что травил людей, как дурак, в попытке устранить Дамблдора. За то, что впустил их в замок. Сивого. Хогвартс считался убежищем, а Драко не раз нарушал это правило.              Отчасти именно чувство вины помогло убрать пелену с глаз. Почему он испытывал раскаяние за то, что на самом деле было правильным? Это невольное раскаяние было показательным, и в конце концов он не мог и дальше игнорировать неумолимость зарождающейся добродетели.              Я заслуживаю всего, что со мной происходит.              Зал Визенгамота был заполнен: все члены суда присуствовали, расположившись на рядах вдоль стен унылого амфитеатра. Драко смотрел на них, закованный в наручники, прикреплённые к подлокотникам кресла, в котором сидел. Ему было непонятно, почему бы просто не использовать заклинание приклеивания? Должно быть, им нравилась варварская жестокость наручников — они находили сладкую иронию в акте физического сдерживания волшебника с помощью примитивных магловских средств.              Все до единого были одеты в бордовые мантии и глупые маленькие головные уборы. Они взирали на него — сотни глаз, неумолимых и осуждающих.              Его это раздражало.              Его раздражали они.              Да кто они такие, чтобы судить его? Драко, безусловно, было бы лучше, если бы его оценивали люди из семей, понимающих его положение, а не разношёрстная компания, которую под лозунгом зарождающегося всеобщего равенства наспех собрал Шеклболт.              Когда адвокат его семьи спросил, хочет ли кто-то выступить в защиту Драко, вперёд вышли два человека, которых он никогда, никогда больше не хотел видеть.              Гарри ёбаный Поттер и всеми любимая грязнокровка Гермиона Грейнджер.              Очевидно, что и это его тоже раздражало.              Как смеют они заискивать перед толпой, бормоча заученную чушь в его защиту? Насколько жалким они его считают, раз решили, что ему понадобятся Мальчик, Который Должен-Заниматься-Своими-Ёбаными-Делами, и Девочка с Отсутствием Понимания Общепринятых Норм Поведения, чтобы определить, заслуживает ли он гнить в Азкабане?              Спустя несколько месяцев, сидя в камере, он вспоминал суд, несмотря на свое упадническое состояние и их жалкое (и бесплодное) незначительное вмешательство. В тот момент Драко этого не осознавал, но он ощутил в себе нечто, близкое к благоговению, когда слушал их. Когда наблюдал, как Грейнджер стиснула зубы, глядя на идиотку-ведьму, которая предположила, что Драко не узнал её, когда ту втащили в мэнор.              Эта глупая женщина предположила, что Драко не пытался их прикрыть… что он просто перепутал Грейнджер — её волосы, её глаза — с кем-то другим. Как будто он не узнал бы её среди всех остальных людей на земле.              Грейнджер, конечно, не верила, что это было совпадением. Довольно самонадеянно с её стороны… если подумать.              Нет, она и правда считала, что он поступил так ради общего блага.              — Мистер Малфой отказался подтвердить наши личности, тем самым дав нам время сбежать из мэнора, — заявила она им, высоко вздёрнув подбородок и откинув назад свою пышную шевелюру. Драко поднимал на неё глаза каждые тридцать слов, стараясь не пересечься с ней взглядом, но всё равно продолжая смотреть на неё. — Если бы он этого не сделал, сегодня мы могли бы жить в совсем другой реальности.              Именно в этот момент — когда эти слова в этом порядке сорвались с её губ — он почувствовал нечто похожее на надежду. Он даже не осознавал этого до тех пор, пока весь окружающий его оптимизм не испарился.              Надежда — опасная штука.              Надежда причинила ему боль больше, чем что-либо другое.                     Всю жизнь Драко слышал истории об Азкабане — в основном обрывки (лишённые контекста), которые собирал, прижимаясь ухом к двери отцовского кабинета. Теодор Нотт, друг его детства, предоставлял информацию из вторых рук, полученную от своего отца, но, как выяснилось, Нотт-старший был крепким орешком.              Люциус Малфой, вернувшись после нескольких месяцев заключения, связанного с инцидентом в Отделе тайн, уже не был прежним. Он восстановил физическую форму благодаря полноценному питанию и отдыху, но Драко ощущал, что после Азкабана присутствие Тёмного Лорда в качестве гостя и лишение палочки удушали отца.              Отец, которого знал Драко, вошёл в Отдел тайн и не вернулся оттуда.              И это было, пожалуй, самым большим опасением Драко. Потерять часть себя, как это случилось с отцом. Драко поклялся (сам себе, едва ли это волновало кого-то ещё), что не допустит, чтобы с ним произошло то же самое, — он будет беречь свой разум и заботиться о своём теле. В конце концов он выкарабкается и займётся своими обязанностями.              В итоге такая беззаботная наивность продлилась недолго. Стоило только переступить порог Азкабана, и он почувствовал, как нить, связывающая его с тем, кем он был когда-то, натянулась и порвалась. Он вошёл в сырые, заплесневелые коридоры — мальчик, не отягощённый необходимостью возвращаться к тому, чем он когда-то являлся, или к тому, кем он мог бы стать.              Всё изменится.              Его камера была три метра в длину, два в ширину, с влажными каменными стенами и тонким бугристым матрасом на полу, едва шире самого Драко.              Ночной горшок.              Никаких окон.              Никакого факела или свечи.              Дверь со скрипом закрылась, звук металла, скребущего по каменному полу, заставил волосы на шее встать дыбом, но вскоре всё стихло. Сквозь щель в петлях пробился луч света, и Драко остался один.              Наступила тишина.              И время потекло.              Еда появлялась дважды в день, хотя слово «еда» — слишком щедрое определение для того, что ему давали. По утрам каша, или её подобие, и единственным приятным моментом было то, что иногда она оказывалась почти тёплой.              Вечером появлялась похлёбка, состоящая из мяса неизвестного происхождения, бульона, который на самом деле был водой, и овощей, которые разваливались, как только попадали на язык.              Каждые три дня он получал апельсин.              Мать навестила его на следующий день после того, как он съел двадцатый апельсин. С момента вынесения приговора у него не было возможности увидеть своё отражение, но он думал, что за два месяца мало что могло измениться. Он не понимал, рада ли она его видеть — её лицо ничего не выражало. Нарцисса — превосходный окклюмент, и он гордился, что это их общая черта.              Для встречи с ней охранник привёл Драко в другую камеру — с большим зарешеченным окном, выходящим на море. Ему потребовалось несколько секунд, чтобы привыкнуть к свету, но он с радостью встретил солёный бриз, пусть даже холодный. Скованный, Драко сел напротив неё и внимательно наблюдал, как Нарцисса пристально его разглядывала. Она не спросила, как он, но рассказала о встрече с Люциусом и том, как Министерство обыскивало мэнор. Они забрали артефакты, они забрали книги… создавалось впечатление, что они разграбили абсолютно всё.              — А затем, в качестве последнего оскорбления, они запретили вносить в поместье какие-либо изменения до окончания моего домашнего ареста. Я должна жить в нём, всё ещё чувствуя его… сущность… пронизывающую стены.              — Какой ужас, — сухо отозвался Драко, посмотрев на свои оковы, а потом снова на неё.              — Действительно, — согласилась она.              Драко испытывал такое облегчение, что мать выглядит хорошо, и был так счастлив её видеть, что не заметил ничего подозрительного до дня своего двадцать первого апельсина, когда его навестил ещё один гость.              Адвокат Малфоев, круглый мужчина с блестящей лысиной и красным носом, засыпал Драко вопросами об условиях, в которых он находится.              Какой в этом смысл? Ничего нельзя поделать. Драко даже не рассказал Нарциссе о самом страшном: о темноте, о тишине.              Адвокат подробно записал то, чего Драко не говорил.              За день до тридцатого апельсина адвокат снова посетил его — формальность, если честно. Он сообщил Драко, что исчерпал все возможности подать аппеляцию, разрешённые Визенгамотом, и, к сожалению, Драко должен будет отбывать свой срок до тех пор, пока не наступит момент, когда его можно будет пересмотреть за хорошее поведение.              Драко осмыслил это, эту не-новость, которая уже являлась известной правдой, и прикусил язык так, что почувствовал привкус железа. Именно появление адвоката позволило ему на мгновение поверить, что есть другой выход, и теперь Драко возненавидел этого человека за надежду. Он знал, что не стоило приносить в жертву управление ожиданиями ради чего-то столь тривиального, как искреннее желание.              Он сглотнул кровь.              — Где моя мать?              — Отказ Визенгамота рассмотреть ваше дело стал для неё сильным ударом, сэр, — ответил адвокат, не отрывая взгляда от Драко. — Она восстанавливается под присмотром эльфов. Передаёт свои наилучшие пожелания.                     Драко не очень хотелось есть апельсины 31-43; он позволил им скопиться и сгнить в углу своей камеры.              Нарцисса навестила его снова сразу после сорок четвёртого апельсина.              На этот раз именно Драко хотел оградить свой разум, чтобы не допустить проявления эмоций на лице… но заблокировать их было сложно из-за зелий-подавителей магии, которые ему давали. Он не мог ничего вытеснить, обречённый чувствовать, даже если не хотел этого.              Его провели к столу, за которым сидела женщина. Драко был уверен, что охранник сказал, что его ждёт мать, но сгорбленный силуэт того, к кому он приближался, не мог быть ею. Нарцисса всегда выглядела элегантной, привлекательной и ухоженной.              Когда она подняла голову, чтобы встретиться с ним взглядом, он сжал челюсти, чтобы не усмехнуться. Худее, чем он когда-либо её видел, под глазами — бледная кожа с фиолетовым отливом. Светлые волосы немытые, а халат испещрён глубокими складками, будто она спала в нём и не желала расставаться с этой изношенной одеждой, когда отправлялась по делам.              — Ты ела? — спросил Драко ровным тоном, не утруждая себя обменом любезностями, а сразу переходя к сути.              — Конечно, ела. Думаю, в три раза больше, чем ты, — резко ответила она, слегка раздув ноздри, когда оглядывала его.              Нарцисса Малфой больше не выглядела беззаботной. Беспокойство заставило её нахмурить брови, образовав морщины, которых он раньше не замечал. Губы были потрескавшимися и обветренными, а вокруг рта тянулись глубокие бордовые полосы. Кожа восковая, ногти обломаны, а кутикула обкусана до крови.              От её вида Драко хотелось плакать, но он знал, что это было бы ошибкой. Очевидно, что его вид был настолько ужасающим, что она полностью сдалась.              Эмоциональная реакция только ухудшит ситуацию, он был уверен в этом.              И поэтому он сидел и ждал, пока она всё объяснит.              — Дорогой, я так старалась, чтобы они поняли, как это всё действует на тебя. Я ужасно боюсь, что недоедание и изоляция окажут на тебя непоправимое влияние, ты же ещё просто мальчик.              — Мне восемнадцать…              — ...ты просто МАЛЬЧИК! — закричала она, и громкость её голоса заставила его вздрогнуть. — Ты всего лишь ребёнок, Драко, а они держат тебя здесь…              — Мама, — сказал он спокойно, пытаясь погладить её руку, но цепи не давали дотянуться. Он зашипел, когда оковы впились в него, будто вдруг ожили и решили, что он пытается сбежать.              Он задумался, и стало даже немного смешно. Он был достаточно взрослым, чтобы ему поручили убийство, так почему же тюремное заключение за это деяние казалось ей столь отвратительным? Почему теперь он заслуживал защиты? Довольно любопытно.              Однако он предпочёл проявить осторожность и не высказывал таких размышлений. По крайней мере, не сейчас.              — Они убивают тебя, — воскликнула она, оглядываясь по сторонам, как будто пыталась привлечь внимание аврора, чтобы тот их спас. Очень кстати аврор, что стоял у двери, направился к ним.              — Миссис Малфой, вам позволено посещать заключённого только при условии, что и вы, и он будете сдержанны в своих эмоциях и действиях. Это предупреждение. Ещё один порыв, и вам будет запрещено посещать мистера Малфоя.              Если бы взглядом действительно можно было бы убивать, аврор бы рухнул замертво от взгляда Нарциссы. Она не сводила с него глаз, пока он отступал и возвращался на своё место, которое, казалось, требовало, чтобы он прислонился к дверному косяку.              — Мама, — тихо произнёс Драко, слегка прищурив один глаз и склонив голову в её сторону. Каждый раз, когда он оказывался в этой камере, ему казалось, что в бровь втыкают ледоруб. Он не мог быстро привыкнуть к свету, и это вызывало ощущение, будто его череп медленно раскалывается пополам. — Всё в порядке. Со мной всё будет хорошо. Это же только временно. Клянусь, я в норме.              — Ты должен беречь себя, дорогой. Вот, — прошептала она, незаметно придвинув к нему по столу незапечатанный конверт.              За её спиной аврор покачал головой.              — Это от твоего отца. Просто некоторые советы, как сохранить здоровье тела и разума…              — Салазар, можешь ли ты представить худшего кандидата, от кого стоит принимать такие советы? — Драко с трудом сдержал смех. Судя по всему, такая чёрствость ранила её, но она почти мгновенно скрыла это. — Его срок после пятого курса почти погубил нас всех.              Нарцисса закусила нижнюю губу и, глядя мимо него, кивнула.              — Тогда просто делаем всё, что в наших силах, — рассеянно ответила она.              Он пытался удержать её, но она уже скрылась за окклюменцией. Она выпрямилась и сложила руки на коленях, а он зажал письмо в своих пальцах.              — Верно, — кивнул Драко.              Даже когда он находился с кем-то рядом, он всё равно оставался один.                     Нарцисса попыталась встретиться с ним после пятидесятого апельсина, но выбрала для этого неудачное время — Драко отказал ей.              Он был не в настроении.              Накануне он оступился, когда расхаживал по камере, слегка отклонившись от курса, что было довольно легко, поскольку он шагал туда-сюда в полной темноте. Заморозки создавали узоры из инея на внутренней поверхности стен — их можно было заметить только благодаря лучу света, проникающему через щели в двери. Драко думал, что, возможно, на дворе февраль? Хотя подсчёт цитрусовых — ненадёжная система, и поэтому он мог ошибаться.              Низкая температура в камере вынуждала скрестить руки на груди под одеждой в попытке сохранить хоть какое-то тепло. Когда он зацепился пальцем за край матраса, его руки оказались стиснутыми в кандалах собственного производства, и он не смог предотвратить удар о безжалостный каменный пол.              Он ощущал отёк. Он не мог дышать носом. Область вокруг глаза была чувствительной, а губа — разодрана собственными зубами, все из которых он каким-то чудом сохранил. Проблеск милосердия, которого он не заслуживал, от существа, в которое он не верил.              После того, как первоначальный шок и боль от падения прошли, он перевернулся на спину, а затем — стремительно — на бок, потому что начал задыхаться.              Слёзы смешивались с кровью, слюной. Пазухи болели, лицо горело, когда он плакал, прижав ноги к груди, на промёрзшем полу.              Он отказывался видеться с Нарциссой три недели (семь апельсинов), пока раны заживали.              За день до пятьдесят седьмого апельсина он избегал взгляда матери, пока его приковывали к столу, но всё же заметил её растущую хрупкость, когда его ввели внутрь.              Нарцисса Малфой, женщина с идеальной осанкой, прекрасной кожей и тщательно скроенными мантиями, сидела перед ним бледная и сгорбленная… хуже, чем выглядела… когда это было? Месяц назад?              Ёбаные апельсины.              Она ахнула, когда аврор отошёл, позволив ей впервые отчётливо разглядеть его лицо.              — Дорогой, что случилось? Твой нос… синяки!              Он проигнорировал её.              — Мама, ты мне солгала, определённо солгала, — прошипел он, наклонившись к ней так близко, как только мог. — Ты не ешь, ты даже не выглядишь так, будто ты спишь! Не могу поверить, что Миппи позволила это…              — Миппи переехала к другой семье, дорогой, — Нарцисса покачала головой, глядя ему в глаза.              — Что?              — В последнее время у нас были некоторые проблемы в общении, и я решила, что для неё будет лучше…              — Мама, ты изгнала Миппи из мэнора? — голос Драко звучал напряжённо. Как она могла? Миппи была личным эльфом Нарциссы, она заботилась о ней… — Это единственный дом, который она когда либо знала, она родилась в нём, ухаживала за тобой и…              — Она не нужна мне! — отрезала Нарцисса. — Я всё держу под контролем, спасибо, и вместо того, чтобы разглядывать меня через своё увеличительное стекло, давай лучше обратим внимание на тебя, мой изуродованный сын.              — Аварийная ситуация в моей камере… — Он посмотрел на стол. — Ничего, с чем бы Миппи не справилась, когда я вернусь домой. Что сказал отец?              Нарцисса фыркнула.              — Я не навещала его уже несколько недель, откуда мне знать, — она покачала головой, не отрывая взгляда от его рук на столе.              Они сидели в мрачной тишине, не желая разрушить напряжение ни звуком.              Драко наконец медленно покрутил шеей, разминаясь, и это движение вызвало волну дискомфорта в плечах. Он теперь всё время испытывал боль. Всё время мёрз. Он жил без солнца, без звуков, и это поглощало его желание жить дальше.              Всё, что у него осталось, — воспоминания, он постоянно проживал их. Но они не могли притупить муки такой изоляции.              Он пытался оттолкнуть всё это, но не мог. Никаких механизмов защиты, никаких веществ, которыми можно было бы злоупотреблять, и никакой магии, которой можно было бы воспользоваться. Ему приходилось впитывать свою боль, исчезать в ней.              Это больше, чем физические страдания. Одиночество, страх и нервирующее (но преобладающее) чувство, что он никогда не сможет по-настоящему восстановиться. Какая-то обречённость, полагал он.              Он знал, что экзистенциальный ужас отражался на его лице — без окклюменции он не умел скрывать свои чувства… он слишком привык хмуриться и презрительно ухмыляться. Он был сведущ в выражениях брезгливости, презрения и других подобных эмоций.              Через несколько минут ему придётся снова покинуть мать и вернуться в камеру — и это невыносимо. Он не мог больше так жить… не в последнюю очередь потому, что его вид причинял ей боль.              Уязвимость и слабость его нынешнего состояния причиняли ей боль.              Он не мог позволить этому продолжаться.              Выступающие кости его лопаток выглядели острыми под серой робой. Он выпрямился, моргнув, когда его глаза лениво сосредоточились на Нарциссе, которая внимательно наблюдала за ним.              Она не отрывала взгляда.              — Я говорила им, что они убивают тебя здесь. Ты чахнешь, а прошла всего четверть срока, — сказала она.              — Но я вёл себя так хорошо, мама. Я уверен, меня скоро отпустят, — произнёс он нарочито тёплым голосом. — Какой вред я мог причинить?              — Ты и не причинял никакого вреда!              Драко вздохнул и натянул улыбку, которая ему не принадлежала.              — Ложь самим себе никогда не приносила пользы семье Малфоев, не находишь?              — Они не могут держать тебя здесь в таких условиях, — прошептала она, скорее себе, чем ему. — Они убивают тебя, мой единственный сын, и они не передумают, сколько бы раз я ни молила их об этом. Я ходила к Министру десятки раз, даже больше!              — Едиственное, что тебе нужно сделать, — твёрдо сказал Драко, и его тон заставил её замолчать — он звучал похоже на Люциуса, по его собственному мнению, — это позаботиться о себе и о мэноре. Я всё улажу, когда меня освободят — когда бы это ни было. Всё будет хорошо. Салазара ради, ты же Блэк, мама. Веди себя соответственно.              Она вздохнула и гневно посмотрела на него.              — Ты смеешь так разговаривать со своей матерью?              — Моя мать — самый сильный человек, которого я знаю, — заявил Драко, глядя на неё, и дважды постучал кулаком по столу, подав знак охраннику. — Возвращайся, когда найдёшь её, пожалуйста.              Она молчала, когда охранник уводил его, и Драко считал, что это было необходимо. Ему нужно было отвлечь её от его реальности. Ей нужно взять себя в руки и держаться. Вся семья не могла сломаться лишь потому, что большинство её членов оказались в тюрьме.              Нарцисса всегда была сильной.              Ей нужно было напомнить об этом.       

***

             Спустя некоторое время он понял, что должен был сказать: «Я люблю тебя».