Часть 1

Тишина была не настоящей. Она была заполнена шипением кислорода, подаваемого через маску, и прерывистыми, электронными писками, доносившимися откуда-то сбоку. Сознание возвращалось медленно, как пятно масла на воде — тяжелое, вязкое и бесформенное. Сначала он почувствовал только глухую, разлитую по всему телу боль. Она была везде — под кожей, в костях, тупая и ноющая. Потом пришло понимание собственного дыхания, влажного и гулкого внутри резиновой маски. Эбби заставил себя открыть глаза. У него получилось только с левой стороны. Правый глаз уперся во что-то плотное и давящее. Весь мир съежился до узкой, размытой щели. Белый потолок, тусклый свет, серые силуэты аппаратов с мигающими огоньками. Он двигался через силу, сквозь боль. Дрожащая, забинтованная рука нащупала крепления маски и сдернула ее. Стерильный, прохладный воздух обжег легкие. Он попытался приподняться, и боль ответила новым, горячим всполохом, будто все тело было одним сплошным синяком. Опираясь на холодный металл спинки кровати, он сумел сесть. Провода — эти тонкие щупальца, связывавшие его с машинами, вызывали тихий, животный ужас. Нужно было избавиться — пальцы, непослушные и слабые, срывали одну присоску за другой. Каждый отлипающий датчик щелкал, и этот звук отдавался в висках четким, болезненным ударом. Из-за двери доносились приглушенные голоса — усталый мужской баритон и сдавленный, надтреснутый женский, в котором слышались слезы. Последний датчик, с левой стороны груди, отстал с легким чмоканьем. Наступила тишина, длящаяся одно сердцебиение. И тут же ее разорвал пронзительный, неумолчный писк одного из мониторов. Звук был таким громким и тревожным, что боль в висках сжалась в острый кристалл. Дверь распахнулась, впустив в палату двух людей. Мужчина был высоким, в помятой рубашке и темном жилете. Его волосы беспорядочно падали на лоб, пока его исхудавшем лице застыло выражение чистого ужаса. Женщина казалась хрупкой рядом с ним. Черные волосы обрамляли бледное лицо, часть которого скрывал странный белый предмет у виска — похожий на кусок решетки. Ее глаза были красными и опухшими от недавних, отчаянных слез. На ней было темное платье и светлый фартук. Они увидели его — сидящего, с оборванными проводами — и замерли на пороге, будто перед ними было привидение. Потом их лица исказились, смесь облегчения и нового страха смяла все черты. Они бросились к кровати. — Эбби! Женщина первой обвила его руками, осторожно, но с отчаянной силой, прижимаясь к бинтам. Ее тело мелко дрожало. Ее голос сорвался на шепот, полный слез. — О, Боже, ты с нами, ты в порядке... Мужчина обнял их обоих, его движение было сдержаннее, но объятие таким же крепким. Он прижал голову сына к своему плечу, и Эбби услышал сдавленный, прерывистый вздох прямо у уха. — Сынок... Слава Богу. Мы так боялись. Мы так рады... Их объятия были теплыми, пахнущими чем-то чуть сладким, лекарствами и домашней пылью. Но это тепло не находило отклика внутри. Оно лишь давило на больные ребра, усиливая общую пустоту. В голове не вспыхивало ни узнавания, ни утешения. Только нарастающая тревога и оглушительная тишина воспоминаний. Боль, резкая и неожиданная, пронзила бок, и он тихо вскрикнул. Обнимавшие его люди отпрянули, испуганные этим звуком. Они смотрели на него, вытирая слезы, с ожиданием и еще не угасшей надеждой во взглядах. Парень на кровати медленно перевел свой единственный открытый глаз с одного незнакомого лица на другое. В его взгляде не было ничего, кроме пустоты и смутного непонимания. Голос, хриплый от долгого молчания и боли, прозвучал тихо, но очень четко в наступившей тишине: — Да... А кто такой Эбби? Писк монитора внезапно стал оглушительным. Женщина замерла, ее рука с платком застыла в воздухе. Красные, заплаканные глаза расширились, наполнившись новым, леденящим душу ужасом. Мужчина отшатнулся, его глаза неестественно широко распахнулись, обнажив взгляд полной, бездонной катастрофы. Они смотрели на него не как на сына, а как на чужого, на пустую скорлупу, из которой прозвучал самый страшный вопрос. Боль пульсировала в висках, смешиваясь с паникой, поднимающейся из живота. Он снова открыл рот, и на этот раз голос прозвучал еще тише, сбивчиво, полный детской и беспомощной неуверенности: — А вы... кто вы?

***

Потеря памяти не стала неожиданностью. С такими повреждениями — колотые раны, раздробленные кости, глубокие травмы черепа и правой глазницы — сам факт, что он дышал, когда его привезли, врачи называли чудом. Операция длилась одиннадцать часов сорок минут. Его буквально собирали по частям, как разбитую фарфоровую куклу, сшивая ткани, скрепляя кости титановыми штифтами, удаляя осколки из мозга. Потом была кома. Глухая, бездонная пропасть, в которой он провел тридцать семь дней. Врачи готовили родителей к худшему — к годам вегетативного состояния, если он вообще выйдет. Но он вышел — слишком быстро и рано, считали некоторые. Тело, вопреки всем прогнозам, отчаянно цеплялось за жизнь, будто торопилось куда-то. А вот что именно произошло с ним в той школе — «Бумажной Академии» — оставалось загадкой. Его нашли в пустом кабинете — без свидетелей, без объяснений. Школа, известная своей строгой дисциплиной и закрытостью, выразила формальные соболезнования и категорически отказалась от какой-либо ответственности. Их адвокаты были быстры и непробиваемы: произошел несчастный случай, ученик, к сожалению, пострадал, но учреждение своей вины не признает. Расследование зашло в тупик почти сразу. Врач, молодой мужчина с усталыми, но внимательными глазами, закончил осмотр. Он аккуратно надавил на колено, проверил реакцию зрачка — одного, единственного, темного и пустого. — Физически… пока стабильно, — сказал он, обращаясь больше к родителям, чем к пациенту. — Осложнений нет. Но с конечностями… — Он взял забинтованную руку Эбби, попросил сжать пальцы. Пальцы дрожали, движение было слабым, неточным, будто сигналы из мозга шли по оборванным проводам. — Мелкая моторика серьезно нарушена. Потребуется долгая реабилитация. Он перешел к ногам, спрятанным под одеялом. Прошелся неврологическим молоточком. Эбби не шевельнулся. Но когда давление стало сильнее, его лицо исказила гримаса боли. — Видите? — врач обернулся к родителям. — Чувствительность сохранена. Нервные пути не прерваны окончательно. Это… обнадеживает. Но двигать ими он сейчас не может. Возможно, никогда не сможет ходить самостоятельно. Мозг… мозг отдает приказы, но тело их не слышит. Или слышит через толстую стену. Родители слушали, замершие. Женщина сжимала в руках край фартука, ее пальцы были белыми от напряжения. Мужчина стоял, выпрямив спину, но его глаза нервно дергались. Их страх был почти осязаемым — страх не перед диагнозом, а перед тем, что сидит перед ними. Перед этим тихим, забинтованным существом с пустым взглядом. Память — это было самое главное. Мозг, спасая себя от непереносимого, выжег целые участки прошлого. Он был чистым листом — белой, стерильной страницей, на которой можно было написать что угодно. Историю жертвы, историю выжившего или что-то совсем иное. Врачи говорили: личность может восстановиться частично, может измениться до неузнаваемости, а может так и остаться этой зияющей пустотой. А сам парень просто сидел, опираясь на подушки. Его единственный глаз медленно скользил по белым стенам, по лицам чужих людей, по своим забинтованным, неслушающимся рукам. Внутри не было ни страха, ни тоски, ни вопросов. Была только тихая, всепоглощающая пустота. Он не помнил этих двоих — женщину и мужчину. Не помнил своего имени, произнесенного чужими голосами. Не помнил боли, которая его разорвала. Он помнил только одно: тупое, ноющее эхо по всему телу. И тишину — глухую, беспросветную тишину там, где должно было быть прошлое.

***

С того дня Эбби оставался в больничной палате. Его мир сузился до размеров этой комнаты — белые стены, мерцающий экран монитора, дверь, которая открывалась только для медсестер, врачей и двух настойчиво заботливых людей, которых он учился называть «мама» и «папа». Боль стала привычным фоном. Острая, жгучая агония первых дней сменилась глухим, постоянным нытьем, которое разгоралось лишь при попытках двинуться. Он учился существовать в этом теле-развалине. Проблемы с единственным глазом оказались предсказуемыми: узкое поле зрения, потеря глубины восприятия. Мир стал плоским и обрезанным с одной стороны. Но идти ему было некуда — еду приносили, туалет был в палате, а редкие прогулки до кабинета ЛФК происходили в инвалидном кресле, которое катила медсестра или отец. Прогресс был, врачи называли его «обнадеживающим». Руки, забинтованные и иссохшие, начали подчиняться — неохотно, с дрожью, но он мог уже удерживать ложку, сжимать мягкий мячик. Ноги были тяжелыми, чужими бревнами. Но после недель изнурительных занятий с физиотерапевтом, сквозь пот и слезы от напряжения, он смог пошевелить пальцем на левой ноге. Потом — слегка согнуть колено, опираясь на костыли и поддерживающие ремни. Каждое микроскопическое движение встречалось терапевтами как победа. Для Эбби это было просто утомительным возвращением функций биологической машины. Это назвали победой — маленькой, но победой. Родители приходили почти каждый день. Мистер Малум — после своих смен, часто с тенью усталости. Мисс Малум — с контейнерами домашней еды, которой он почти не касался, и с этой тихой, разрывающей сердце надеждой во взгляде. Они говорили о его детстве, показывали альбомы: вот он маленький, с этим самым странным черенком в волосах, улыбается; вот они на пикнике; вот первый день в школе. Эбби смотрел на фотографии, как на документальные кадры про другого человека. Он научился кивать, изображать слабую, вежливую улыбку, которая, как он видел, заставляла мать светиться на мгновение. Но внутри была только пустота — они были чужими. Их прикосновения, их запах, их истории — всё не отзывалось ничем, кроме вежливой, отстраненной благодарности пациента к посетителям. Имя «Эбигейл Малум» стало ярлыком, который ему выдали, но не ключом к замку его собственной личности. В один из таких дней, после обеда, мать сказала, волнуясь и поправляя фартук: — Сегодня мы не одни, сынок. К тебе пришли гости. Эбби медленно моргнул единственным глазом. Гости? Кто, еще врачи? Дверь открылась, и в палату, словно стайка настороженных птиц, вошли трое подростков. Первой была девушка с пушистыми, белыми, как облако, волосами. На ее голове нелепо торчали бледно-желтая резиновая уточка и синяя зубная щетка. У нее не было лица — только странные, двухцветные глаза со звездчатыми зрачками, смотревшие на него с неподдельной, щемящей тревогой. За ней — высокая, стройная девушка с короткой стрижкой и бантом. Она выглядела собранной, но в ее сцепленных пальцах читалось напряжение. И последним вошел парень с длинными белыми волосами, собранными в хвост, и двумя яркими перьями на макушке. Его черные, неестественно длинные руки были зажаты в кулаки. Мистер Малум осторожно сказал: — Твои друзья. Они очень просились. Эбби просто медленно моргнул своим единственным глазом. «Друзья», — прошелестела мысль Эбби с ледяной ясностью. Отлично. Мало того, что он не помнит себя и считает родителей почти чужими, так теперь еще и живые квитанции из прошлой жизни, о котором он не знает ровным счетом ничего. Он заставил свои лицевые мышцы напрячься в подобии улыбки. — Привет, — сказал он, и его голос прозвучал ровно, почти нормально. Они представились: Баббл, Клэр, Энджел. Говорили тихо, осторожно, обходя что-то невидимое, как минное поле. — Привет, Эбби, — тихо сказал Энджел, его голос был мягким, но в нем слышалась натянутая струна. — Мы рады, что ты… поправляешься, — добавила Клэр, ее пальцы нервно переплелись. Баббл молча кивнула, ее звездчатые зрачки были прикованы к его забинтованной голове, полные немого сочувствия. Эбби заставил уголки губ приподняться в той самой, отработанной вежливой улыбке. — Привет. Спасибо, что пришли. Они устроились на принесенных стульях, разговор был похож на хождение по тонкому льду. Они вспоминали мелочи: как вместе готовились к тесту по математике — Эбби тогда всё перепутал, но Энджел ему помог —, как смеялись над какой-то глупостью на перемене, как Баббл всегда делилась своими странными леденцами. Он вежливо кивал, но в его единственном глазу не вспыхивало ни капли узнавания. Только вежливое, отстраненное внимание. Он видел, как их надежда таяла с каждой его нейтральной реакцией, как плечи Клэр понемногу опускались, как Энджел все сильнее сжимал свои острые пальцы. Но они не сдавались. Говорили о нейтральном: о музыке, о новых фильмах, о том, что происходит в школе — это слово они произносили особенно осторожно. И он заметил странность. В их разговоре зияли пробелы. Они упоминали «ту самую контрольную», но не говорили, что было после. Говорили о «неприятностях в школе», но не называли имен или конкретики. Обходили стороной всё, что могло быть связано с другими учениками или учителями, кроме них самих. Особенно они избегали любых упоминаний о ком-то еще из их круга. Словно договорились не произносить чьего-то имени. Когда в беседе наступила особенно неловкая пауза, Эбби спросил просто, глядя на Энджела своим единственным глазом: — С вами всё в порядке? Вы все… выглядите… напряженными. Они замерли. Баббл нервно теребила край своего халата. Клэр быстро кивнула, слишком быстро. — Да-да, все хорошо! Просто… учебный год напряженный. — Конечно, — согласился Эбби тихо, не спуская с них взгляда. Он видел ложь. Чувствовал ее кожей, которая помнила боль лучше, чем мозг — лица. Но углубляться не стал. Просто кивнул еще раз. — Рад был вас видеть. Когда они ушли, оставив в палате запах чуждой ему юности и невысказанного страха, он откинулся на подушки и уставился в потолок. Пустота внутри теперь была не тихой. Она гудела тихим, тревожным звонком. Он не помнил этих людей. Но его тело, его изуродованные нервы, казалось, помнили что-то. Что-то, от чего они все — и он, и они — пытались убежать, замалчивая это именами забытых пикников и списанных домашних заданий.