Часть 2

День тянулся привычной, вязкой чередой: утренние процедуры, завтрак, попытка пройти несколько шагов по коридору с костылями, которые уже больше символизировали слабость, чем реально помогали. Он ходил, шатаясь, как марионетка с ослабшими нитями, каждое движение отдавалось глухим эхом в заживающих костях. Боль была фоном, привычным, как собственное дыхание. С него уже сняли большую часть бинтов. Теперь он видел все. Видел тонкие, аккуратные швы, похожие на следы от грубой молнии, опоясывавшие его руки в местах, где плоть когда-то была отделена от плоти. Видел бледные, еще свежие рубцы от колотых ран на груди и животе. Видел, как кожа на правой ноге ниже колена лежала странно, будто ее собрали из разных лоскутов. Его тело было картой жестокости, нарисованной скальпелем хирурга поверх оригинала, стертого чем-то куда более ужасным. В один из дней, когда внутренний холод и потребность знать стали невыносимыми, он выпросил свою медицинскую карту. Формально — право пациента. Фактически — настойчивость тихого, пустого взгляда, от которого медсестра, в конце концов, сдалась, махнув рукой. Он прочитал ее в тишине своей палаты, лист за листом, описание за описанием. Сухой, безэмоциональный медицинский язык превращался в голове в леденящие душу картины. Состояние при поступлении: Открытые многооскольчатые переломы обеих бедренных костей, большой берцовой кости справа. Травматическая ампутация левой кисти на уровне запястья. Глубокие колото-резаные раны грудной клетки и брюшной полости с повреждением селезенки, перфорацией кишечника. Черепно-мозговая травма тяжёлой степени. Вдавленный осколочный перелом правой теменной кости с проникновением инородных тел в мозговое вещество. Разрыв правого глазного яблока. Клиническая смерть на месте продолжительностью 4 минуты 17 секунд. Каждое слово било по сознанию, как молот. Он не просто представлял это. Его тело, его нервы, его шрамы помнили. Он смотрел на свои сшитые руки и видел, как они лежат в стороне, в луже. Чувствовал призрачную боль там, где острый предмет пронзал живот. Его голова отказывалась дорисовать картину до конца, но отрывки были достаточно ясны. Это не было несчастным случаем или дракой. Это была методичная, яростная попытка уничтожения, пытка с летальным исходом. И это случилось в школе. Значит, убийца — или убийцы — были там. Среди учителей? Среди учеников? За что? Что он, пятнадцатилетний парень с яблочным черенком в волосах, мог сделать такого, чтобы вызвать такую лютую, хирургическую ненависть? Вопросы вились в голове рой ос, не находя выхода. Только белые стены и тихий ужас в собственной медицинской карте. И тогда он вспомнил своих «друзей». Их осторожные голоса, их избегающие взгляды, их неестественную собранность. Они знали, должны были знать. Эта уверенность поселилась в нем холодным, твердым комком. Но идти напролом было глупо. Он был слаб, беспомощен и чужд им так же, как они — ему. Играть в свою роль оказалось проще.

***

Вернувшись после обеда в палату, он сел на кровать, взял книгу. Ту самую, в мягком переплете, которую как-то принесла Баббл, мямля что-то про то, как она ему раньше нравилась. Сказка о чем-то светлом и добром, с принцами и победами добра. Он открыл ее на закладке и продолжил читать с того места, где остановился вчера. Слова скользили по сознанию, не оставляя следа. Сюжет был понятен, местами даже занимателен, но он читал его, как читал бы техническую инструкцию. Никакой ностальгии, никакой теплой волны узнавания. Только холодный анализ текста. «Написано грамотно,» — думал он, перелистывая страницу. — «Персонажи плосковаты, но для жанра сойдет». Он читал, потому что делать было больше нечего. Потому что это создавало видимость нормальности для случайного посетителя. И потому что за страницами этой невинной сказки его единственный глаз был прикрыт, а мысли, холодные и острые, как хирургический скальпель, методично резали тишину, пытаясь найти ответ на единственный вопрос: кто, и почему решил разобрать его на части, как конструктор?

***

Книжка со сказками быстро наскучила. Он перечитал её трижды, и каждый раз слова казались всё более плоскими, пустыми, лишёнными смысла, который, судя по всему, находили другие. Когда в очередной раз мать пришла с домашним пирогом и тихими, осторожными вопросами о самочувствии, он посмотрел на неё своим единственным, пустым глазом и сказал ровным голосом: — Принеси мои учебники. Пожалуйста. Все, что найдёшь. Женщина с ажурным предметом у виска замерла. Её пальцы сжали край фартука. — Эбби, дорогой, твой мозг... врачи говорят, нужно время. Нельзя перегружать... — Мой мозг не занят ничем, кроме боли и пустоты, — перебил он, и в его тоне не было ни каприза, ни мольбы. Была холодная констатация факта. — Мне нужно чем-то его заполнить. Чем-то полезным. Пожалуйста. Она засомневалась, посмотрела на него — на этого забинтованного, чуждого сына с ледяным взглядом — и в её глазах мелькнуло что-то помимо жалости смутная тревога. Но в конце концов она сдалась, кивнув. Книги стали появляться. Сначала пара тетрадей и старый учебник по алгебре. Потом — история, химия, биология. Врачи, к которым она обратилась за разрешением, долго совещались, но в итоге махнули рукой: если это отвлечёт пациента от депрессии, пусть читает. Главное — без фанатизма. Эбби благодарил мать коротким кивком, беря стопку в свои всё ещё слабые, дрожащие руки. В палате стоял один твёрдый стул у маленького столика. Он стал его командным центром. С того дня, как только заканчивались процедуры, он садился за него, раскрывал учебник и погружался в цифры, формулы, даты. Он изучал всё подряд. Свои старые конспекты, испещрённые почерком, который казался чужим. Он видел ошибки в решении уравнений, путаницу в исторических датах, корявые формулировки в сочинениях. Картина вырисовывалась безрадостная: он и правда не был самым умным учеником. Усердным, возможно, но не блестящим. Это его не остановило. Наоборот — это дало чёткий вектор. Он начал с азов, перечитывая каждую главу по три, по четыре раза, пока скудные обрывки памяти не складывались в хрупкое понимание. Он выводил формулы на чистых листах, заставляя дрожащие пальцы чертить ровные линии. Когда что-то не поддавалось, он не злился. Он ждал медсестру или врача и задавал вопрос тем же ровным, лишённым эмоций тоном: — Объясните, пожалуйста, принцип Ле-Шателье. Я не понял логику смещения равновесия. Или: — В чём конкретно заключается разница между митозом и мейозом? На схеме в учебнике неясно. Сначала врачи умилялись. «Смотрите-ка, у нашего мальчика с книгой тяга к знаниям! Какая сила воли!» Они охотно объясняли, видя в этом здоровый интерес, отвлекающий от травмы. Но шли дни, недели — картина не менялась. Когда бы в палату они ни заходили — он сидел за столиком с книгой. Его видели в столовой — с учебником рядом с тарелкой. Он брал книгу с собой на физиопроцедуры, читая в перерывах между упражнениями, от которых по лицу струился холодный пот. Он перестал смотреть в окно. Он не заводил разговоров с другими пациентами, даже с теми, кто пытался его подбодрить. Его мир сузился до страниц, формул и тихой, методичной работы по заполнению пустоты знаниями. И тревога сменила умиление. Один из лечащих врачей, пожилой невролог, положил руку ему на плечо во время обхода: — Сынок, я восхищаюсь твоим упорством. Но мозг — не бездонная яма. Ему, как и телу, нужен отдых. Такая нагрузка... может навредить. Ты должен дать себе время просто... отдохнуть. Эбби поднял на него свой единственный глаз. Взгляд был ясным, слишком ясным для подростка, пережившего клиническую смерть. — Я в порядке, доктор. Это помогает. Не беспокойтесь. Потом, он попросил врача, пришедшую следующим визитом: «Не говорите родителям, чтобы меня не ограничивали. Пожалуйста». Слухи поползли по больнице. «Мальчик с книгой вместо здоровья». «Одержимый учёбой». «Не живёт, а готовится к экзамену, которого нет». Ему было плевать. Их шепоты не долетали до его сознания, занятого другим. Главная цель была проста и кристально ясна: восстановиться. Не просто ходить, а восстановиться настолько, чтобы его выписали. Чтобы он мог вернуться, туда, в школу. Потому что если инцидент, эта аккуратно расписанная в медицинской карте бойня, произошёл в школе — значит, и зачинщик там. Учитель? Охранник? Ученик? Неважно. Логика была железной. Мысли об этом приходили по ночам, когда боль от упражнений не давала уснуть, или в перерывах между чтением. Он закрывал глаз и не представлял, а проигрывал. Ярко, детально. Как он находит того, кто это сделал. Как смотрит в его глаза в последний миг. Как возвращает ему боль, страх, беспомощность. Удар за ударом, рана за раной. Но умнее, точнее и без лишних свидетелей. Эти мысли заставляли его губы растягиваться в беззвучном, яростном оскале, который тут же сменяла странная, безрадостная улыбка — как будто он уже видел плоды своей мести. А потом он снова открывал учебник. Потому что чтобы добраться до цели, нужны были не только сила и ярость — нужны были знания. Чтобы рассчитать каждый шаг. Чтобы быть умнее того, кто посчитал его глупым, слабым и уже мёртвым. Он заполнял пустоту внутри не воспоминаниями, а холодным, расчётливым планом, страница за страницей, формула за формулой.

***

Через два с половиной месяца его выписали. Выписали не потому, что он выздоровел — шрамы были слишком глубоки, ноги всё ещё отказывались слушаться на полную силу, а правая сторона мира оставалась слепым пятном. Его выписали потому, что тело совершило максимум возможного, а дальше — только долгая, упрямая реабилитация дома. Родители приехали за ним, тихие и сосредоточенные. Они оплатили внушительный счёт, в котором каждая цифра казалась эхом того ужаса, что с ним случился. Отец взял его небольшую сумку с вещами — в ней почти не было одежды, только книги, стопка исписанных тетрадей и пачка медицинских рекомендаций. Мать осторожно взяла Эбби под локоть, когда он сделал первый шаг за порог палаты, но он мягко, но твёрдо высвободил руку. — Всё в порядке, — сказал он своим ровным, безэмоциональным голосом. — Я могу сам.

***

Они ехали домой в машине, в густом, неловком молчании, нарушаемом только шумом двигателя и свистом ветра в чуть приоткрытом окне. Отец, сидя за рулём, то и дело бросал быстрые, непроизвольные взгляды в зеркало заднего вида, ловя отражение сына на заднем сиденье. Мать, на пассажирском месте, пыталась завести разговор. — Дома я приготовила твой любимый пирог, — сказала она, оборачиваясь. Голос её дрогнул от старания звучать нормально. — Спасибо, — последовал сухой, вежливый ответ. — В твоей комнате всё как было. Мы даже не убирали твои модели. — Хорошо. — Может, заедем куда-нибудь по дороге? В парк? Просто подышать... — Не стоит. Я устал. Её плечи понемногу опускались после каждой такой короткой отповеди. Она сдалась, повернувшись к лобовому стеклу, и тихо смотрела на убегающую дорогу. Эбби же смотрел в своё боковое окно. Городские пейзажи сменялись пригородными, знакомыми и чужими одновременно. Он не чувствовал прилива свободы, той радостной легкости, которую, вероятно, должен был испытывать человек, вырвавшийся из белых стен. Он чувствовал лишь холодное, тяжёлое облегчение. Как будто сбросил с плеч гирю, но на её месте осталась вмятина, которая теперь диктовала свой собственный, неумолимый закон: двигаться дальше, к цели. Цель была ясна, как осколок стекла в ранее — школа. Его взгляд, скользя по мелькающим за окном домам, поймал собственное отражение в тёмном стекле. Бледное лицо, наполовину скрытое белыми бинтами. Пустой, узкий взгляд единственного видимого глаза. И тут же, безо всякой причины, его губы сами собой потянулись в сторону, сложившись в странную, недобрую улыбку. Улыбку человека, который только что вспомнил очень приятную, очень тщательно продуманную мысль. — Эбби? — голос матери прозвучал снова, на этот раз с ноткой осторожной надежды. — Ты улыбаешься? Что-то хорошее вспомнил? Он медленно перевёл на неё свой взгляд. Улыбка не сошла с его лица, но в ней не стало ни капли тепла. — Да, — сказал он просто. — Я просто рад, что выбрался из больницы. И снова повернулся к окну, к своему отражению, за которым уже мерещились не дома и деревья, а другие стены. Школьные стены и тени, которые в них прятались.

***

Машина остановилась у тротуара перед неприметным, но ухоженным двухэтажным домом в тихом пригороде. Ничего выдающегося — аккуратный газон, невысокий забор, ставни на окнах. Дом, вполне достаточный для семьи из трёх человек. Скромный и, вероятно, уютный — для кого-то другого. Эбби вышел из машины, щурясь от дневного света, который казался слишком ярким после больничного полумрака. Он стоял на тротуаре и смотрел. Смотрел на фасад, на входную дверь, на окно на втором этаже, которое, как подсказала мать тихим голосом, было его комнатой. Он ждал, что внутри что-то дрогнет — щемящее чувство ностальгии, вспышка памяти, хоть что-то. Но внутри была лишь та же пустота, что и в больничной палате. Тихая, безэмоциональная констатация: вот дом — вот где я должен жить. Родители вышли следом и замерли, наблюдая за ним. Их взгляды — тревожный от матери, пристальный, изучающий от отца — были тяжелее, чем его рюкзак с книгами. Они ловили каждое движение его лица, надеясь на проблеск узнавания, на ту самую искру, которая так и не вспыхивала. Он ничего не сказал — просто направился к двери, его походка всё ещё была немного неуверенной, но уже без поддержки. Он вошёл внутрь. Запах — дом пахнул чем-то иным, чем больница. Чистотой, воском для мебели, слабым ароматом выпечки и чем-то ещё. Запахом прошлой жизни, которую он не чувствовал. Он прошёл по коридору, заглянул в гостиную, на кухню. Всё было аккуратно, чисто, обставлено со вкусом. Чужие комнаты в чужом доме. Он поднялся по лестнице, держась за перила чуть крепче, чем нужно. Дверь в его комнату была приоткрыта. Он толкнул её и вошёл. Комната была солнечной, залитой светом. Удивительно опрятной для подростка. Кровать с тёмным покрывалом, аккуратно заправленная. Стол у окна, на нём — пусто, только лампа и подставка для ручек. Книжный шкаф, плотно уставленный томами и моделями каких-то механизмов — кораблей, самолётов. На стенах — несколько постеров с фантастическими пейзажами, но ни одной фотографии. Эбби опустил рюкзак на пол у кровати. Он не сел, а начал медленный, методичный обход. Подошёл к окну и долго смотрел в него. Вид открывался на задний двор, на старое дерево с качелями, на соседские крыши. Пейзаж был мирным, безмятежным — но он не вызвал ничего. Он повернулся, подошёл к шкафу и открыл его. Внутри висела аккуратная одежда — рубашки, джинсы, худи. На полках лежали сложенные футболки. Всё в порядке — всё чужое. Затем он подошёл к столу. Провёл пальцами по столешнице, заглянул в ящики. Пустые, кроме пачки чистых листов и канцелярских принадлежностей. Он открыл книжный шкаф, вытащил наугад первую попавшуюся книгу — старый роман о приключениях. Пролистал, увидел пометки на полях тем же чужим почерком, что и в его больничных тетрадях. Закрыл и поставил на место. Всё это время он чувствовал на себе их взгляды. Они стояли в дверном проёме, не решаясь войти, наблюдая, как их сын исследует собственную жизнь как археолог — бесстрастно, безжалостно, не находя ни одной кости, которая отозвалась бы болью или радостью. Закончив осмотр, он просто стоял посреди комнаты, глядя в пустоту перед собой. Комната была готова принять его, но ему в ней не было места. Только его физическая оболочка, его ярость и его план. Всё остальное — кровать, стол, вид из окна — было просто декорацией. Он вздохнул, звук вышел тихим и ровным. — Всё в порядке, — сказал он, наконец оборачиваясь к застывшим в дверях родителям. — Я немного отдохну.