Омаке 3. Орбита, Автор: Behemoth_Shatters_Sky

      Маленький метроном отстукивал такт на деревянном столе — тук... тук... тук — тонкая серебряная стрела рассекала воздух по своей маленькой дуге с навязчивой точностью ножа, отточенного бюрократией. Каждое качание ловило бледный зимний свет, просачивавшийся сквозь матовое стекло позади сидящей фигуры; лучи, преломляясь от снега за окном, отбрасывали на стены кабинета слабые радужные блики-призраки. В остальном в комнате было тихо, уютно и глухо, как и положено кабинетам высокого начальства: тяжёлые портьеры, лакированные полки с устаревшими отчётами, стойкий запах чернил и старой бумаги, прогретой жаром батарей.       Человек за столом сидел, сложив руки под подбородком, локти покоились на подставке для письма, истёртой до гладкости годами размышлений и карьерных игр. Его мундир, тёмно-зелёный, с церемониальной красной оторочкой, сидел как влитой, каждая складка говорила о дисциплине, каждая нашивка была начищена до тщеславного блеска. Ряды медалей на груди тускло поблёскивали в меняющемся зимнем свете — их значение было весомым, а их присутствие — ещё весомее. Он был высокого роста, не чрезмерно, но достаточно, чтобы оставить впечатление человека, привыкшего, что его приказы выполняют без вопросов.       Его волосы, однако, противоречили этой строгости. Фиолетовые, драматично зачёсанные на одну сторону — оттенок, который выглядел дорого в обыденности и опасно в зоне боевых действий. Его глаза были постоянно закрыты — наигранность, глядя на которую у Годжо не могла не дёргаться бровь. Слишком уж напоминал это некоторых идиотов из прошлой жизни. Монокль, болтающийся над правым глазом мужчины, добавлял оскорбления к травме. Годжо не понимал, зачем он этому типу, учитывая, что тот, кажется, вообще никогда не пользуется глазами.       — Итак, Альберих... — начал мужчина, и Годжо внутренне поморщился. Боже, он никогда не привыкнет к этому имени. Оно было похоже на попытку насильно затолкать в него ком Вагнеровской оперы с гарниром из мелкого национализма.       Годжо слегка откинулся на стуле. Его голос нёс в себе нотку, балансирующую где-то между сухостью, логичностью и отчётливой усмешкой, будто он не мог решить, анализировать ли человека перед собой или смеяться над ним. — Объясните точно, почему мы должны определить вас в 203-й воздушный батальон магов под командование Тани фон Дегуршафф?       Снаружи снег мягко стучал в оконное стекло, нежный перезвон в аккомпанемент метроному. С плаца внизу доносилась приглушённая, но ритмичная дробь строевого шага, крики курсантов в унисон. Империя жила своими ритуалами, её жернова вращались, не обращая внимания на личные амбиции.       Напротив него мужчина выпрямился с солдатской рефлекторной гордостью. Он указал на грудь, на серебряный знак с перекрещенными крыльями, металл поблёскивал, словно жаждал внимания.       — Вы и она, — сказал он спокойным, достойным голосом, отточенным клинической уверенностью человека, отрепетировавшего эту речь, — за абсурдно короткое время заслужили штурмовую медаль "Серебрянные крылья с дубовыми листьями".       Он сделал паузу, позволив тяжести этого факта осесть между ними, подобно закрывающейся книге.       — Это одна из высших наград, которых может удостоиться солдат, — продолжил мужчина, и его тон не дрогнул. — Вы более чем квалифицированы, чтобы сформировать собственное спецподразделение воздушых магов. Это также было бы лучше для вашей военной карьеры.       Он произнёс это, глядя на Годжо, словно вывод был очевиден и неизбежен.       Годжо фыркнул — мягкий, пренебрежительный выдох через нос, тот самый, что слегка испарялся в холодной струе, сочившейся из оконной рамы. Как будто его волновал кайзер, или военная машина Империи, или вся эта помпезная и начищенная чушь про "карьерный рост" в этой стране. Что вы. Сатору Годжо пережил миры старше, жёстче и страннее этого. Его присутствие здесь было не вопросом лояльности, а вопросом удобства.       Нет, Годжо делал всё это не ради Империи.       У него была лишь одна причина.       Он слегка подвинулся, перекатив плечи под крахмальной тканью военного пальто, и наклонился вперёд. Снежный свет поймал сине-белизну его глаз сквозь тонированные стёкла, когда он склонил голову, и на лице его заиграла привычная смесь высокомерия и озорства, от которой даже опытные офицеры чувствовали себя неловко.       — Полковник Ханс, — произнёс Годжо, и голос его был тёплым, как медовое вино, но достаточно острым, чтобы разрезать мороз в комнате. — Полагаю, вы можете понять почему.       Метроном вырезал из тишины ещё одну секунду, пронзая паузу между его словами. Внизу приглушённо отдавался лязг сапог и выкрикиваемые команды, напоминая, что Империя марширует всегда, непрестанно, даже когда мир замирает.       — В последних сражениях, — продолжил Годжо, лениво жестикулируя одной рукой, — Таня стала для народа чем-то вроде символа. Всесжигающим Дьяволом Рейна. Идеальной имперской барышней, несущей смерть врагам, осаждающим границы нашего великого государства со всех сторон.       Его губы дрогнули вверх, с усмешкой, сардонической, но с тонкой нитью искренности под ней.       — Я кое-что знаю об истории Штатов, — размышлял он вслух. — Будь то статуя, полученная ими от Франсуа в 1885-м, или их собственное так называемое "Предопределение судьбы", приведшее к соединению их земель. На протяжении истории женщины всегда использовались в качестве символов именно так. Символов воли, войны и завоевания.       Зимний ветер завывал о стекло, дребезжа неплотно пригнанной рамой. Где-то в глубине здания беспокойно щёлкал телеграф, неся известия, которые, вероятно, обрекут или спасут несколько тысяч солдат ещё до конца часа.       Ханс откинулся в кресле, впитывая слова с тихим терпением человека, видевшего слишком много и научившегося тщательно скрывать свои мысли. Его пальцы отстукивали по столу — тук... тук... тук — в такт метроному, пока этот ритм не начал казаться сердцебиением самой комнаты.       — Действительно, — наконец произнёс Ханс. Его голос звучал с резонансом человека, читающего лекции молодым офицерам между глотками горького кофе, находящего утешение в истории, потому что это едва ли не единственное, что ещё может его удивить.       — Вплоть до древней Магна Румели, где почитались богини Афина и Ника - женщины войны и победы. — Уголок его губы дёрнулся, едва ли это была улыбка. — Ареса уважали куда меньше.       Он покрутил монокль в пальцах, позволив зимнему свету поиграть на стекле, прежде чем отпустить его обратно к щеке с тихим звоном.       — Возможно, это часть человеческой природы, — продолжил он, постукивая по столу в такт метроному. — Войны на протяжении человеческой истории всегда, или по крайней мере подавляюще чаще, велись мужчинами. А мужчинами, или, скорее, людьми, всегда движут две вещи превыше всего.       Он поднял два пальца.       — Любовь и похоть.       Снег проплывал за окнами, словно пепел.       — Ради женщин, которых мы обретём, — тихо произнёс он. — Ради женщин, оставшихся дома. Ради женщины, которую мне ещё предстоит найти.       Комната утихла.       — Солдаты на передовой молятся тому, кому поклоняются, нет, даже если они никому не поклоняются, они всё равно молятся. О любви, что ждёт их. О любви, которую они возьмут. О любви, которой насладятся.       Его глаза оставались закрытыми, но голос заострился, углубился.       — Они молятся о том, кто согреет им кровать. О нежной плоти, что заберёт боль. О ком-то, кто напомнит им, что они больше, чем пули, клинки и кровь.       Он выдохнул, и звук был тяжёлым в тихой комнате.       — Так, сами того не осознавая, женщины стали в каком-то смысле тем, что движет войной, — наконец заключил Ханс.       — Верно, и такова Таня. — Голос Годжо лился плавно и легко, но каждое слово имело вес, как снег, ложащийся на камень. Он поднял руку, пальцы лениво рассекая проплывавший в луче света от окна морозный воздух. — Вы видели фотографии? Пропагандистские плакаты? Наброски, сделанные солдатами, вернувшимися полузамёрзшими с Рейна? Люди называют её теперь воплотившейся судьбой самой Империи.       Снаружи порыв зимнего ветра ударил в стекло достаточно сильно, чтобы оно задребезжало, рассыпав по нему кристаллические узоры инея.       — Возможно, — продолжил Годжо, склонив голову с лёгкой, игривой усмешкой, — дело в разрыве между восприятием её хрупкого тела и её кровавых достижений. Но несмотря на равенство наших статусов в глазах населения... — Его губы искривились. — Она сияет ярче.       Комната тихо гудела от тепла батареи под окном, с запахом железа и пыли. Бумаги на столе Ханса слегка закручивались по краям, хотя верхние документы были аккуратно прижаты металлическим прессом в виде орла в полукрике.       — Империя это видит, — сказал Годжо, указывая на это двумя пальцами. — Поэтому её достижения так агрессивно продвигают. Она становится столпом для армии. Поэтому вы и добивались создания 203-го, не так ли?       Ханс медленно выдохнул, и это движение слегка сдвинуло фиолетовую завесу его волос, открыв едва заметную складку над его закрытыми глазами. Он приподнял бровь над моноклем, поблёскивавшим зимним светом.       — Действительно, это так, — признался он, голос его был твёрд, как камень. — Но какое это имеет отношение к вам? Мы могли бы использовать ваши таланты в другом месте.       Метроном щёлкнул. В другом кабинете отдалённо постукивал телеграф. За окном проплывало белое облачко дыма из проходящей трубы.       — Символы необходимо поддерживать. — В тоне Годжо исчезла прежняя игривость; он стал гладким, размеренным, опасно логичным. — Крушение символа значит больше, чем потеря ценного актива. Это означает потерю боевого духа. А Империи сейчас как никогда нужен боевой дух.       Ханс выпрямился в кресле ещё чуть больше, свет скользнул по слабому блеску его монокля.       — Таня - это дочь, вышедшая из ниоткуда, чтобы сжечь врагов Империи, по своей же воле, — произнёс Годжо. Слова его катились, подобно проповеди и скальпелю одновременно. — Если эта дочь будет убита, пока мы в осаде, разве это не будет похоже на последний крик Отечества? Страны, что не может защитить даже тех, кто сражается за неё из последних сил?       Челюсть Ханса дёрнулась. Его пальцы замерли в полустуке над столом. Затем---       — Я слышал, что вы дерзки, — сказал Ханс, и мягкость исчезла из его тона. — Но я не знал, что до такой степени. Следите за словами, юноша.       Выговор прозвучал, как холодная пощёчина зимнего ветра. Но Годжо лишь тихо усмехнулся про себя, низкий, развлечённый гул, едва вибрировавший в тишине кабинета.       — Я не хотел оскорблять, — ответил он, склонив голову, — но могу сказать вот что.       Снаружи тихо хрустнул снег под ногами проходящего патруля. Метроном качнулся. Монокль Ханса поймал блик.       — Таня не непобедима в одиночку, — сказал Годжо. — Как и я.       Затем его осанка изменилась — едва уловимо, но абсолютно. Он встретился с закрытым взглядом Ханса напрямую, словно бросая вызов открыть глаза и увидеть нечто потустороннее, смотрящее в ответ.       — Но вместе, без сомнения...       Годжо смотрел мужчине прямо в глаза.       — Мы - сильнейшие.       Слова, казалось, слегка завибрировали в воздухе, пока Ханс откидывался в кресле, а Годжо продолжал.       — Я буду её подкреплением, — сказал Годжо, голос его был ровен, нетороплив, но плотен от убеждённости, словно сталь, обёрнутая шёлком. — И я позабочусь о том, чтобы она оставалась в живых, одновременно повышая огневую мощь её подразделения.       Комната вокруг него, казалось, замерла, зимний воздух стал острее, а метроном врезался в тишину своим ритмом, подобно скальпелю.       — 203-й с нами обоими станет неостановимым копьём, — продолжил он. — Которым вы сможете указывать на любого врага, любой фронт, любую самоубийственную, безнадёжную битву, которую пожелаете превратить в чудо. Мы будем проходить сквозь армии, как серп сквозь пшеницу. Я не настолько высокомерен, чтобы утверждать, что мы преуспеем в каждой миссии, но знайте...       Он слегка постучал двумя пальцами по подлокотнику кресла, маленьким, уверенным жестом, подчёркивающим его слова.       — Мы никому не уступим.       Снаружи ветер мягко завывал в узких переулках между правительственными зданиями, снежинки кружились, словно дрейфующий пепел. Вдалеке приглушённо прогрохотали артиллерийские испытания — напоминание о неугомонной подготовке Империи.       — И если наши враги когда-либо соберутся всей толпой против нашего подразделения, — произнёс Годжо, и его взгляд скользнул к покрытому инеем окну, — то то, что мы будем там вдвоём, означает, что один сможет спасти другого. Одна из двух звёзд Империи переживёт удар... и сможет стать ещё большим символом в свете жертвы другой.       Он тихо выдохнул, едва слышно, но с тяжестью невысказанной уверенности. Если судьба когда-нибудь загонит их в такой выбор, он уже знал, чем он закончится. Без колебаний. Без вопросов.       Таня будет той, кто выживет.       Он смотрел на снег, плывущий за окном, белый свет ловил в комнате слабый круг.       — Хмм? — Ханс ещё раз постучал по столу, в идеальном такт метроному. Тук... тук... тук. Звук теперь казался почти задумчивым. — Неплохое предложение, — позволил он. — Но мне любопытно... почему вы так отчаянно хотите сражаться именно в её подразделении?       Губы Годжо изогнулись — слабо, лукаво, с усмешкой. Его взгляд вернулся к Хансу, мерцая сиянием, которому нельзя было подобрать названия.       — Ну, как вы и сказали. Мужчины всегда сражались ради женщин.

***

      Годжо — Альберих, как настаивал этот мир — вышел из административного здания, и тяжёлая дверь захлопнулась за ним с бюрократической окончательностью. Холод мгновенно впился в лицо, острый и чистый, тот самый зимний воздух, что ощущается как битое стекло в лёгких. Его сапоги проваливались в свежий снег с приятным хруст... хруст, и каждый шаг поднимал крошечные клубы белой пыли.       И вот она.       Ждёт на холоде без пальто, потому что, конечно же. Всегда безупречный маленький офицер в своей свежей зелёной форме и фуражке, светлые волосы ловят слабый полуденный свет, словно спряденное золото. Крошечная, невероятно крошечная, даже для девочки её видимого возраста. Пар от её дыхания затуманивал воздух перед ней с каждым выдохом, но она не дрожала.       Годжо ухмыльнулся.       Он подошёл к ней сзади и небрежно положил руку ей на голову, будто на подлокотник, наклонившись ровно настолько, чтобы раздражать.       — Ах, вот и она, — протянул он, театрально потягиваясь. — Я как раз чувствовал лёгкую ломоту в конечностях. — Он даже лениво присвистнул, словно устанавливал багаж, а не опирался на заслуженного офицера.       Её рука мгновенно взметнулась вверх, сбивая его руку с силой, не соответствовавшей её сложению.       — Альберих, — огрызлась Таня, её голос был отрывист, а глаза сузились, глядя на него снизу вверх - эти глаза, что осуждали целые батальоны без моргания. — Сколько раз я говорила тебе о твоих бессмысленных испытаниях ранга и дисциплины?       Её взгляд был прикован только к нему, будто он — та самая непредсказуемая переменная, способная сорвать целый полк.       Годжо лишь тихо рассмеялся, смахнув воображаемую пыль с рукава. — Я бы сказал, это не совсем бессмысленно, — произнёс он с дразнящей улыбкой, — учитывая, что я увидел твоё выражение лица.       Таня застонала, реально застонала, и резко отвернулась, зашагав вперёд по снегу со всем негодованием крошечной богини войны, вынужденной пасти непослушного прихожанина. Годжо пошёл рядом, засунув руки в карманы пальто, его поза была расслабленной на ледяном ветру.       Они пересекли занесённую снегом дорогу, их сапоги хрустели в такт, а дыхание смешивалось в слабых облачках. Они шли под рядами голых зимних деревьев, ветви которых гнулись под тяжёлыми шапками белого, словно скелетные конечности, притворяющиеся снова пышными и облиственными.       — В какое подразделение тебя определили командовать? — вдруг спросила Таня, и вопрос прорезал тишину после нескольких шагов.       — Командовать? Я? Польщён, что ты такого высокого мнения, но меня ничем не определили командовать. — В голосе Годжо звучала дразнящая нотка, самодовольная и лёгкая.       Она обернулась к нему с удивлением, глаза её на долю секунды расширились.       И в этот самый момент солдат, шедший позади неё, не рассчитал шаг или внимание и врезался прямо в дерево, под которым они проходили.       Фуумп.       Мир, казалось, затаил дыхание, когда с ветвей над головой обрушилась тяжёлая шапка снега.       У Тани не было времени даже моргнуть.       Но Годжо двинулся мгновенно.       Он шагнул вперёд, подняв руки, его тело с лёгкой скоростью и уверенностью наклонилось над ней. Снег обрушился вокруг них густой белой завесой, запорошив его плечи, запутавшись в волосах, его щёки покраснели от внезапного холода. Его ослепительно белые волосы сверкали под снегопадом, каждая прядь ловила мягкий зимний свет, словно иней на лунном стекле.       Он посмотрел вниз.       А под ним Таня смотрела вверх, застигнутая на полпути к морганию, вдоху, мысли. Не шокированная снегом, а им. Что-то яркое и незащищённое мелькнуло на её лице, прежде чем она успела подавить это.       — Придётся мне и дальше так тебя защищать, моя майор, — тихо произнёс Годжо, его голос был низким гулом, слышимым лишь ей.       На мгновение она не двигалась.       Затем что-то щёлкнуло в её выражении, что-то острое и рефлексивное. Она оттолкнула его с силой, несоразмерной её сложению, её сапоги яростно захрустели, когда она сделала три длинных, сердитых шага вперёд, отдаляясь от него так, будто ей отчаянно нужен был воздух.       Годжо тихонько усмехнулся, и звук этот был тёплым на зимнем воздухе, и пошёл за ней. Догнав, он протянул руку и с неторопливой заботой стряхнул остатки снега с её плеч.       — Зачем тебя определять под моё командование? Ты столь же отличился, как и я, будь это хорошо или плохо, — быстро сказала Таня, её голова всё ещё была отвернута, дыхание резко затуманивало хрупкий зимний воздух.       Снег продолжал падать медленными, дрейфующими завесами, хлопья скапливались в углублениях на асфальте, смягчая следы сапог и цепляясь за тёмную ткань её мундира. Полуденный ветерок слегка трепал её светлые волосы, заставляя отдельные пряди танцевать, словно бледные языки пламени, на фоне приглушённо-серого неба.       — Возможно, руководство хорошо знает нас обоих, — с лёгкой улыбкой ответил Годжо, стряхивая ещё немного снега с рукава, пока они шли под скелетными зимними ветвями.       — Хмм? — произнесла она, не поворачивая головы, и в её тоне было больше настороженности, чем любопытства.       — Таня, — начал он, и под обычной озорной ноткой в его голосе было что-то более мягкое, почти нежное. — Ты ведь--- — Он оборвался с коротким смешком, качая головой, словно поражаясь чему-то, что видит лишь он. — Сияющая. Первопроходец. Ты знаешь, чего хочешь, и бросаешься к этому без вопросов. Даже если путь болезненный. Даже если это не самое умное решение.       — Я бы сказала, что я вполне логична, — возразила она, и в её словах прозвучал знакомый оттенок раздражения. Её дыхание вырывалось маленьким, контролируемым облачком.       — Действительно, — кивнул Годжо. — Но ты недопонимаешь некоторые сигналы. И люди недопонимают тебя. Поэтому всё довольно быстро перекручивается, когда ты взаимодействуешь с другими.       Они прошли мимо ряда фонарных столбов, запорошенных снегом, их стеклянные колпаки запотели от внутреннего тепла. Тишина улицы растянулась вокруг, вдалеке — скрип карет, приглушённый разговор из дальних казарм. Мир, казалось, сузился до звука их сапог и зимнего ветра.       — Но даже так, — продолжил Годжо, и голос его стал тише, — ты - боец. Все это знают.       Он сделал паузу, глядя на её маленькую фигуру, шагающую на шаг впереди, её осанку, жёсткую, как пружина, её дисциплину.       — Ты готова многое вытерпеть ради жизни, которую ты знаешь, что заслуживаешь. — Его дыхание клубилось белым в воздухе, пока он говорил. — Но терпеть можно лишь до определённого предела. Большего, чем у кого-либо, да... но когда терпеть становится слишком много, когда боль слишком велика...       "Как это было раньше" — промелькнуло у него в мыслях.       — Ты станешь хрупкой, — тихо закончил он. — И когда это случится, я буду позади тебя. Чтобы подтолкнуть вперёд и не дать сломаться.       Шаги Тани замедлились лишь на долю, но она не повернула голову. Снег продолжал падать на её фуражку, тая в крошечные капли, поблёскивавшие на ткани.       — Странный образ мыслей, — наконец сказала она, её тон пытался быть нейтральным, но не мог скрыть озадаченности. — Я осознавала риск смерти с того самого дня, как вступила. Я не хочу умирать, не пойми неправильно, но если я потерплю неудачу, это будет означать лишь то, что моя оценка риска была неверна. Это моя неудача как работника, не более того.       Она медленно вдохнула, затуманивая холодный воздух. — При всей твоей компетентности... зачем тебе тратить время, пытаясь поднять соперника? — поинтересовалась она, голова всё ещё отвернута.       — Потому что без тебя...       Слова выскользнули тише, чем планировалось, мягкое признание, унесённое облачком белого дыхания, растворившегося в зимнем воздухе. На мгновение мир, казалось, сузился вокруг этого одного незаконченного предложения, хруст снега под сапогами, шёпот ветра в голых ветвях, даже шаги Тани — всё замерло в хрупкой тишине, им созданной.       Затем Годжо откашлялся и выпрямился, моментально вернувшись к своему обычному яркому, непочтительному тону, словно он не был на грани того, чтобы выдать что-то настоящее.       — Потому что я лентяй, — жизнерадостно заявил он, сложив руки за головой на ходу. — Я вступил, потому что заняться нечем, серьёзно. При всём, что у меня есть, и при всём, что я собой представляю, мне не хватает направления. Так что мне нужен первопроходец, чтобы показать путь.       Он наклонился ближе с дразнящей ухмылкой. — Желательно со светлыми волосами и голубыми глазами, язвительной личностью и милым---       Он подскочил вперёд, чтобы посмотреть ей в лицо.       — ...личиком?       Он замер, глаза расширились. Затем---       — БУхахаха!       Он согнулся пополам от смеха, схватившись за живот, слёзы выступили в уголках глаз. Потому что перед ним стояла майор Таня фон Дегуршафф, грозный Дьявол Рейна, с двумя блестящими дорожками соплей, стекавшими из носа после того самого обвала снегом.       Звук смеха Годжо отражался от заснеженных зданий, разносясь смущающе далеко в полуденной тишине.       — Смейся, смейся, — мрачно произнесла Таня, её голос был опасно низок, крошечные плечи напряжены от смертельного возмущения. — Существуют способы решить этот вопрос, когда ты официально станешь моим подчинённым.       Годжо вытер глаза, дыхание всё ещё прерывалось остатками веселья, и затем, неожиданно мягко, он достал из-за пазухи сложенный носовой платок. Без колебаний он аккуратно приложил его к её носу.       Таня напряглась. — Я не ребёнок, — пробормотала она, голос её гнусавил из-за ткани.       — Знаю, знаю, — сказал он, и тон его был тёплым, несмотря на холод.       Она выхватила платок с маленьким, смущённым покашливанием и твёрдо отвернулась, щёки её порозовели — то ли от холода, то ли от унижения, с ней трудно было точно определить.       — Не хочешь моё пальто? — мимоходом предложил Годжо.       Голова Тани резко повернулась назад с видимым оскорблением, и она быстро замотала головой, явно переживая медленную внутреннюю смерть от стыда.       Годжо цокнул языком. — Скоро ты станешь майором, и ты уже герой. Любой здесь может быть твоим подчинённым. Лучше, чтобы они не видели тебя с соплями на лице.       Он приподнял бровь, и ухмылка его была откровенно дьявольской.       — По той же логике, это касается и тебя, — парировала Таня, восстанавливая самообладание с отработанной дисциплиной. — Ты тоже герой. И тебя не определили ни на какую должность, кроме как моего заместителя. Без своего пальто ты столкнёшься с тем же самым.       Её тон был сух, точен и глубоко не впечатлён.       — Что ж, тогда, — ярко сказал Годжо, не пропуская и доли секунды, — давай поделим.       — А?       Её голубые глаза, острые, холодные, расчётливые, поднялись к нему, расширяясь в искреннем удивлении.       — Залезь под моё пальто, — просто сказал он, будто это было самой естественной вещью на свете. Он раскрыл большое, тяжёлое пальто обеими руками, обнажив тёплую подкладку и распахнув его, подобно защищающему крылу. — Здесь теплее. И я прикрою тебя, пока не дойдём до казарм.       Между ними падал снег, мягко ложась на дорогу.       — Они всё равно увидят мои ноги, — сухо заметила она, невозмутимая как всегда.       — И они не будут задавать вопросов о том самом герое, получивший штурмовую медаль "Серебрянные крылья". — Ухмылка Годжо заострилась от уверенности. — Моя репутация довольно хороша, знаешь ли. Если попробуют - спугну.       Он улыбался, всё ещё держа пальто раскрытым в приглашающем жесте.       По виду Тани можно было сказать, что она выстраивает отказ с военной точностью: подбородок вверх, плечи расправлены, дыхание набрано, но тут за углом показалась пара солдат. Их сапоги отчётливо цокали по утоптанному льдом пути, голоса слабо отдавались в разговоре о пайках и предстоящем морозном марше. Таня застыла, глаза её на миг расширились во вспышке паники, которую она едва сумела скрыть. Она отвернулась от них так резко, что фуражка чуть не сдвинулась.       — Ладно! — прошипела она, вкладывая в два слога всю ярость.       Годжо рассмеялся — тихо и радостно.       Она проскользнула под его пальто с неловким достоинством того, кто садится в спасательную шлюпку, будто это их идея. Её маленькие руки обхватили его талию для устойчивости, пальцы вцепились в ткань. Её лоб упёрся в его спину. Он почувствовал давление, тепло — крошечную печку, прижатую к нему, и что-то в груди шевельнулось, не имевшее ничего общего с теплом тела.       Он пошёл, подстраивая шаг под её более короткие шажки под укрытием его пальто. Её сапоги шаркали по снегу, едва слышно под звуком его собственных.       На них смотрели. Много смотрели.       Солдаты глазели открыто. Громоздкий артиллерист замедлил шаг, рот его приоткрылся. Пара младших офицеров быстро моргала, словно не уверенная, видят ли они проступок или чудо. Но в тот момент, когда они замечали регалии Годжо и холодный, смертоносный блеск в его глазах, они резко отводили взгляды и делали вид, что с интенсивным интересом изучают окружающую архитектуру.       Белое полуденное небо устойчиво переходило в глубокую синеву вечера. Иней сгущался на крышах. Вдоль дорог одна за другой загорались лампы, окутывая мир мягкими янтарными кругами. К тому времени, как впереди показались казармы с золотыми огнями в запотевших окнах, мир окончательно погрузился в ночь.       — Таня, — мягко позвал Годжо, когда они приблизились к ступеням.       Она вынырнула из-под его пальто, отступив обратно в холод. Лицо её было слегка красным — то ли от тепла, то ли от холода, то ли от унижения, вероятно, она сама не знала.       — Спасибо... Сатору. — Её голос был так тих, что его мог унести зимний ветер.       Он мгновенно улыбнулся, широко и ярко, и она тут же развернулась, зашагав к казармам с жёсткой, отрывистой выправкой человека, отчаянно жаждущего сбежать из компрометирующей ситуации.       Смущение цеплялось за неё, как свежий снег.       — Не могу дождаться, когда буду под тобой, майор! — крикнул Годжо, сложив ладони вокруг рта. — Мы будем побеждать снова и снова и снова!       Несколько солдат вздрогнули, озадаченно переглядываясь.       — Война - не игра, Сатору! — рявкнула Таня в ответ, не сбавляя шага.       — Всё будет хорошо! Потому что я сильнейший! — выкрикнул он, и голос его отразился от камней двора.       На этот раз она не обернулась, но её плечи приподнялись самую чуточку — очертания едва сдержанной улыбки. Затем она исчезла в дверях казармы.       Он смотрел ей вслед, и всплыло воспоминание о том, как он говорил те же слова ей в приюте, когда их мир был меньше, суровее, но связь между ними столь же несомненна.       Годжо отвернулся от казармы и направился к своим покоям, его сапоги мягко хрустели по свежевыпавшему снегу.       В каком бы мире он ни оказался, похоже, он всегда будет следовать за ней.       — Я и вправду пойман на твоей орбите. Утренняя звезда.