Часть 2

Тео Нотт лениво откидывается на спинку стула, его взгляд скользит по залу с привычным хищным интересом. Остановившись на светловолосой когтевранке у дальней стены, он ухмыляется: — Вон та когтевранка ничего такая, — протягивает он, чуть приподняв бровь. — Я бы с ней… — Ой, хватит, — фыркает Блейз Забини, демонстративно закатывая глаза. — Ты говоришь так про каждую. — Не про каждую, — возражает Тео, бросая на друга выразительный взгляд. — И вообще… у меня уже две недели не было. Имей совесть! — Две недели? — Блейз хохочет, откинув голову. — И как ты выжил? — добавляет он с явным сарказмом. Драко Малфой лишь краем уха слушает их болтовню, сосредоточенно намазывая масло на тост. Внешне полная невозмутимость, но внутри всё напряжено до предела. Его взгляд, будто против воли, снова и снова возвращается к гриффиндорскому столу. И вот он видит её. Гермиона под руку с Джинни медленно направляется к столу. Её движения осторожные, но уверенные. За ними, чуть поодаль, следуют Уизли и Поттер, словно незримая охрана, готовая в любой момент защитить. Драко невольно выпрямляет спину. Лицо мгновенно меняется: лёгкая напряжённость сменяется чем‑то неуловимым — смесью тревоги и… восхищения? Он следит за каждым её шагом, отмечает, как младшая Уизли что‑то тихо говорит, как Грейнджер слегка кивает, как её пальцы на мгновение сжимают край стола, прежде чем сесть. Он ловит себя на мысли, что не может отвести взгляд. В ней теперь другая сила. Не яростная, не колючая, не готовая в любой момент швырнуть очередную остроту. А тихая, упрямая, почти хрупкая, и оттого ещё более завораживающая. — Малфой, ты вообще нас слушаешь? — голос Тео прорывается сквозь его размышления. Драко медленно поворачивает голову, натягивает привычную насмешливую улыбку. В голосе лёгкая небрежность, почти скука: — Да‑да. Ты не трахался две недели. Сочувствую. Слова слетают с губ легко, словно он и вправду поглощён разговором. Но его непокорный и упрямый взгляд снова скользит в сторону гриффиндорского стола. К ней. К пелене, что затмила её медовые глаза. Он ловит себя на том, что изучает её движения: как осторожно она опускает руку к ложке, как чуть наклоняет голову, прислушиваясь к словам сокурсников. В этих жестах нет ни тени слабости, лишь собранная, почти стальная уверенность. И от этого ему становится не по себе. Внутри что‑то сжимается: не жалость, не раздражение, а что‑то более сложное, невыразимое. Он отворачивается, делает вид, что заинтересовался содержимым своей тарелки, но мысли упрямо возвращаются к ней. — Ты палишься, — тихо произносит Блейз, наклоняясь к Драко и понижая голос до едва уловимого шёпота. — Ещё немного и Уизли заметит твоё внимание. — Мне похер на этого рыжего идиота, — фыркает Драко, стараясь сохранить равнодушный тон, но взгляд его невольно косится в сторону гриффиндорского стола. — Но тебе не похер на неё, — уверенно заявляет Тео, бросая короткий взгляд на Гермиону. — Бедняжка теперь совсем беспомощная. Блейз мгновенно реагирует: тихо фыркает и бросает на Тео предупреждающий взгляд, чуть приподняв бровь. — Не, ну мне серьёзно её жалко, — пожимает плечами Тео, словно не замечая напряжения между друзьями. — Представить не могу, каково это потерять зрение. Особенно ей. Она ведь всегда была такой… активной и всё контролировала. Драко молчит. Его пальцы непроизвольно сжимают край стола, но он тут же заставляет себя расслабиться. В голове хаос из противоречивых мыслей. Он хочет что‑то сказать, отбить нападки, но слова застревают в горле. Вместо этого он резко встаёт, отодвигая стул с едва слышным скрежетом по каменному полу. — Пойду проветрюсь, — бросает он через плечо, не глядя ни на Тео, ни на Блейза. Его шаги звучат всё тише, пока он удаляется от стола, оставляя друзей в неловком молчании. Блейз и Тео переглядываются, но ни один из них не решается продолжить разговор. Двери Большого зала с глухим стуком закрываются за его спиной, отсекая гомон голосов и звон посуды. Тишина коридоров обступает его, как плотная завеса. Он идёт не оглядываясь, сворачивает в боковой проход, потом ещё раз: вглубь замка, туда, где стены хранят следы былой битвы. Здесь, в полуразрушенной части Хогвартса, время будто остановилось. Облупившаяся краска на стенах, трещины на каменном полу, выбитые окна, за которыми клубится осенний туман. Драко достаёт из кармана пачку сигарет, вынимает одну, поджигает палочкой. Тонкая струйка дыма поднимается в прохладный воздух, растворяясь в полумраке. Он затягивается, закрывает глаза. Воспоминания жгут, как раскалённый металл, вынуждая его поморщиться. Тот день. День, когда всё окончательно рухнуло. День, когда он впервые почувствовал, что мир не тот, каким казался. Перед глазами вспышки: дым, крики, разрушенные башни, страх, сковывающий горло. И её лицо. Испуганное, бледное, но всё равно упрямое. Даже в тот момент она не сдавалась. А он… он был жалок и труслив. Драко делает ещё одну затяжку, выпускает дым через сжатые зубы. Не было ни дня, чтобы он не вспоминал. Ни дня, чтобы не прокручивал в голове те секунды, то роковое решение. Худший день в его жизни. День, после которого он перестал быть прежним. День, когда он лишил Гермиону Грейнджер зрения… Сигарета тлеет между пальцами, а он всё стоит, глядя в пустоту. Где‑то вдали раздаётся звон колокола: сигнал к началу урока. Но ему не хочется идти. Не сейчас. Не пока дым и воспоминания держат его здесь, в этой полуразрушенной тишине. Драко входит в кабинет с опозданием: тихо, но всё же достаточно заметно, чтобы несколько голов невольно повернулись в его сторону. Он не поднимает глаз, движется к свободной парте рядом с Блейзом. Тот, едва он опускается на стул, бросает на него долгий, проницательный взгляд: без слов, но с чётким подтекстом: «Я всё вижу. И всё понимаю». Драко стискивает зубы. Дерьмо. Ему сейчас меньше всего хочется объясняться, выслушивать осторожные вопросы, прикрытые заботой. Он просто хочет исчезнуть или хотя бы притвориться, что его здесь нет. Он опускает взгляд на стол, разглядывает царапины на деревянной поверхности, пытается сосредоточиться на них, отгородиться от окружающего мира. Но тишина длится недолго. — Мистер Малфой, а вы как считаете? — голос профессора врезается в его мысли, заставляя резко вернуться в реальность. Драко хмурится, поднимает глаза. В голове пустота, обрывки воспоминаний, дым от сигареты, холодный воздух полуразрушенного крыла. Он не слышал ни слова из того, что обсуждалось. — Повторите вопрос, пожалуйста, — произносит он сдержанно, стараясь скрыть раздражение. Профессор слегка приподнимает бровь, в его взгляде читается лёгкая усмешка. — Если бы вы слушали, то мне не пришлось бы повторять, — замечает он с едва уловимой иронией. — Но, поскольку вы, видимо, пребывали в собственных мыслях, спрошу ещё раз: каковы, на ваш взгляд, ключевые отличия трансфигурации живого объекта от неживого? Драко делает короткий вдох. Этот вопрос простой. Один из тех, что он знает наизусть. Даже сейчас, даже в этом состоянии, когда мысли носятся в голове, как птицы в клетке, он может ответить. — Основное отличие наличии души, — говорит он ровно, без запинки. — Живой объект обладает сознанием, волей, энергетическим полем. Трансфигурация требует не просто изменения формы, но и учёта этих факторов. Неживой объект — это лишь материя, его преобразование подчиняется более строгим законам. В классе повисает тишина. Профессор кивает, явно удовлетворённый ответом. — Хорошо, мистер Малфой. Хоть вы и не отличались вниманием, но, к счастью, знания вы не растеряли. В классе всё ещё висит лёгкая напряжённость после реплики профессора в адрес Малфоя. Но вдруг тишину прерывает чёткий, уверенный жест. Грейнджер поднимает руку. — Профессор, извините, можно я добавлю? — её голос звучит спокойно, но в нём чувствуется твёрдая нотка: она не просит позволения, а ставит вопрос так, что отказать было бы странно. Профессор слегка приподнимает брови и кивает: — Конечно, мисс Грейнджер. Гермиона аккуратно встаёт. Даже не видя её лица, можно уловить, как меняется атмосфера в классе: все невольно сосредотачиваются на ней. Она говорит чётко, без запинки, подбирая слова с той особой точностью, которая всегда отличала её ответы. — Я бы хотела уточнить насчёт энергетического поля живого объекта. В случае трансфигурации оно не просто учитывается — оно становится частью процесса. Например, при превращении животного в предмет сохраняется остаточный энергетический след, который можно зафиксировать с помощью диагностического заклинания. Это доказывает, что трансфигурация живого — не механическое изменение формы, а взаимодействие с сущностью. Она делает короткую паузу, словно мысленно перелистывает страницы прочитанных книг, затем продолжает: — Кроме того, есть исследования, показывающие, что при длительной трансфигурации живого объекта возможны последствия для психики. Особенно если объект сохраняет сознание в новой форме. Это редко обсуждается в базовых учебниках, но в «Трансфигурации: углублённый анализ» Блэра Харрингтона есть целая глава на эту тему… Драко невольно поворачивает голову в её сторону. Он не видит её лица, но слышит интонации — те самые, знакомые до боли: чуть ускоренный темп, когда она увлечена, лёгкая вибрация в голосе, когда говорит о чём‑то по‑настоящему важном. Профессор слушает внимательно, затем улыбается: — Очень содержательно, мисс Грейнджер. Вы не просто дополнили ответ, а расширили контекст. Именно так должен мыслить настоящий волшебник. Не ограничиваясь учебником, а ища связи, анализируя последствия. Пять баллов Гриффиндору. Класс тихо перешёптывается. Гермиона садится, и на мгновение в воздухе повисает странное ощущение, будто она только что напомнила всем, и прежде всего себе, что ни её слепота, ни иные обстоятельства не могут отнять у неё главного: острого ума, жажды знаний и способности видеть глубже, чем другие. Драко снова опускает взгляд на парту, но теперь в его голове звучит не только дым и воспоминания, а её голос: чёткий, ясный, неумолимо живой. После урока профессор задерживает Драко у двери: — Мистер Малфой, я надеюсь, в дальнейшем вы будете внимательнее на моих занятиях. От вас я жду большей сосредоточенности! Драко кивает, коротко бросает: «Конечно, профессор» и почти выбегает из класса. Ему хочется как можно скорее оказаться подальше от этих стен, от внимательных взглядов, от собственных мыслей. В коридоре шумно: ученики разбредаются по своим делам, переговариваются, смеются. Драко уже собирается свернуть к лестницам, как вдруг замечает впереди Грейнджер. Она идёт, слегка вытянув руку вперёд, нащупывая путь, а из её рук неожиданно выпадают листы пергамента. Они разлетаются по каменному полу, будто испуганные птицы. Он замирает на мгновение, оглядывается. Её придурковатые друзья, как он мысленно их называет, уже далеко: увлечённо беседуют, даже не заметив, что их подружка отстала. Драко делает шаг вперёд, потом ещё один. Наклоняется, собирает листы аккуратно, стараясь не помять. Поднимается и подходит ближе. — У тебя упало, — говорит он, заставляя себя посмотреть на неё. В груди пульсирует странное волнение, но голос звучит ровнее, чем он ожидал. Гермиона вздрагивает от неожиданности, поворачивается к нему. Драко ловит себя на том, что невольно изучает её: мягкие черты лица, лишённые привычной брони рациональности. В её помутневших глазах застыла лёгкая растерянность, мгновенно сменившаяся мягкой благодарностью, будто она не ожидала такой заботы. Пышные кудри, выбившиеся из причёски, делают её образ забавнее и милее. Её кожа кажется Драко почти прозрачной в свете лампы, а скулы резче очерченными, чем обычно. Он понимает, что никогда прежде не рассматривал Гермиону так пристально. Не как соперницу или сокурсницу, а просто… как девушку. Драко мысленно ругает себя за эту реакцию, но не может отвести взгляд. Секунды тянутся, как вязкая патока, и он вдруг осознаёт: эта хрупкая девушка с умным взглядом и непоколебимой волей — одна из самых сильных личностей, которых он когда-либо встречал. И сейчас она перед ним без привычных щитов. Эта мысль отрезвляет. Драко усилием воли возвращает себе привычную маску невозмутимости, ощущая облегчение из-за того, что Грейнджер не видела то, как пристально он изучал её. Но внутри у него всё ещё бушует вихрь эмоций. — Спасибо, — произносит она тихо, протягивая руку. Их пальцы соприкасаются на мгновение: едва ощутимый контакт, от которого по спине Драко пробегает странный озноб. Она берёт листы, прижимает их к груди, а потом вдруг замирает, смотря прямо на него своими потухшими глазами. — Малфой, это же ты? — спрашивает она тихо, но уверенно. — Да, — отвечает он сдержанно. Она кивает, будто радуясь, что угадала. — Спасибо ещё раз, — говорит она, и в её тоне звучит нечто, чего он не ожидал: искренность. Гермиона вздрагивает, услышав резкий окрик Рона: — Эй! Тебе чего надо от неё? Драко лишь закатывает глаза, но не успевает и рта раскрыть: Гермиона тут же произносит: — Он просто помог мне, Рональд. Рон стремительно подходит ближе, его лицо искажается от гнева. Он смотрит на Гермиону, а потом переводит взгляд с неприкрытым презрением на Малфоя. — Держись от неё подальше, понял? — цедит он, и в его голосе звенит неприкрытая ненависть. Драко хмыкает, стараясь сохранить равнодушный вид: — Разумеется. Он разворачивается и шагает прочь, но успевает услышать, как Гермиона резко оборачивается к Рону: — Зачем ты так? Он просто помог мне… Драко ускоряет шаг, почти переходит на бег — лишь бы отдалиться, лишь бы не слышать больше ни голоса Грейнджер, ни упрёков Уизли, ни собственного беспокойного внутреннего голоса. Впервые в жизни он всерьёз воспринимает совет рыжего идиота, и от этого становится ещё противнее. Трус. Гребаный трус. Мысль бьёт наотмашь, но он не может её прогнать. Он знает: должен подойти, сказать ей прямо — это был я. Признаться, что именно его заклинание, сорвавшееся в хаосе битвы, навсегда изменило её мир. Но… боится. Да, чёрт возьми, он боится. Всё только‑только начало налаживаться. Отец в Азкабане — там ему и место, но это не отменяет клейма «сын Малфоя». Мать под домашним арестом, под вечным надзором авроров, каждый её шаг фиксируется. А он… Он и так на тонком льду. Одно неосторожное движение, и под ним треснет корка хрупкого «помилования». Что будет, когда все узнают? Он представляет заголовки «Ежедневного пророка»: «Драко Малфой сделал инвалидом героиню войны». Представляет лица однокурсников, учителей, случайных прохожих — все будут смотреть на него с презрением, с ужасом, с требованием ответить. А он что скажет? «Я не хотел»? «Это была случайность»? Слова растворятся в гневе, в праведном негодовании. Его прошлое — тень, которая никогда не отпустит. Он останавливается, прислоняется к холодной каменной стене. Дышит тяжело, будто после забега. В голове целый калейдоскоп образов: Грейнджер, нащупывающая путь, её пальцы, касающиеся его руки, её голос: спокойный, благодарный. Он помог мне. И это разрывает его изнутри. Потому что он действительно хотел помочь. На мгновение, всего на одно мгновение он забыл, кто он, кто она, что между ними было. Просто увидел человека, которому нужна помощь. Но теперь это мгновение грозит обернуться катастрофой. Он закрывает глаза. В темноте перед ним её лицо. Не злое, не обвиняющее. Просто… ждущее. Хотя она даже не знает, что ждёт именно его признания. Драко отталкивается от стены. Идёт дальше, в глубь замка, туда, где никого нет. Туда, где можно спрятаться от чужих глаз и от самого себя. Потому что сказать правду значит разрушить всё. А молчать значит оставаться трусом. И пока он выбирает молчание…