Часть 16. Клетка из шёлка и воспоминаний

Сознание вернулось не резко, а как прилив — медленно, неохотно, неся с собой обломки кошмара. Давление тысячи душ. Холод, пронизывающий до костного мозга. Его голос, двойной, бархатно-скрипучий: «Маленький палач…» И тот единственный, чистый слог, пробившийся сквозь тьму: «Мэй…» Я открыла глаза, ожидая увидеть грубые балки потолка хижины, камень, покрытый пылью и пеплом. Но над головой простиралось нечто иное. Свод из переплетённых, тёмных ветвей, образующих причудливый узор, похожий на застывшее кружево. Сквозь щели в этом живом (или мёртвом?) потолке струился мягкий, рассеянный свет — не солнца, а скорее, холодного сияния, будто светили одновременно и луна, и гнилушки. Воздух был тёплым, влажным, пахнущим… странно. Не тленом Садов. Чем-то другим. Ладаном. Сладковатой пыльцой. И чем-то ещё, неуловимо знакомым. Я лежала на чём-то мягком. Не на соломе или голом камне. Я осторожно приподнялась на локтях. Подо мной была широкая, низкая кровать, застеленная тканями. Не шелками аристократов — грубоватый лён, но чистый, выбеленный, и поверх — стёганое одеяло, набитое, судя по запаху, сушёным папоротником и полынью. Комната… это была комната. Небольшая, округлой формы, словно выдолбленная внутри огромного, полого дерева. Стены были естественного, тёплого оттенка дерева, покрытого лаком, отчего они слабо поблёскивали в призрачном свете. В комнате стояла простая мебель: тот самый столик у кровати, низкий лакированный сундук, полка с несколькими свитками и керамической чашей, в которой плавал один-единственный, увядающий цветок лотоса. Было окно — не стеклянное, а затянутое тончайшей, почти прозрачной тканью, сквозь которую угадывались очертания сплетённых ветвей и туманная даль. Я была переодета. Мои грязные, пропотевшие, пропитанные кровью и пеплом одежды исчезли. На мне было простое, длинное платье-халат из мягкого, серого хлопка. На ощупь оно было чистым, пахло травами и… и яблоневой сушкой? Да, точно, лёгкий, сладковатый запах сушёных яблок. Я села на кровати, и боль рванула в боку. Я застонала, прижала руку к рёбрам. Под тканью халата я нащупала плотные, аккуратные бинты. Раны были перевязаны. Кто-то позаботился. Оружие. Я огляделась. Мои стилеты, метательные ножи, даже мешочек с припасами — всё лежало на том самом столике у изголовья. Аккуратно, почти бережно разложенное, как будто для инвентаризации. Ничего не пропало. Это было не милосердие. Это было высокомерие. Демонстрация абсолютной власти. «Ты не опасна. Твои игрушки — всего лишь игрушки. Бери, если хочешь». Я встала, превозмогая боль и головокружение. Подошла к столу, взяла один из стилетов. Лезвие было чистым, отполированным. Даже следы крови с него стёрли. Я сжала рукоять, ощущая знакомый, успокаивающий вес. Потом положила обратно. Он был прав. Здесь, в его логове, сталь ничего не значила. Я подошла к окну, откинула ткань. Вид захватил дух. Комната действительно находилась высоко в ветвях колоссального, мёртвого дерева. Его ствол, чёрный и скрюченный, как спина древнего дракона, уходил вниз, в туманную бездну. Вокруг, на других ветвях, виднелись подобные же «комнаты» — некоторые целые, некоторые полуразрушенные, некоторые просто призрачные силуэты, будто нарисованные туманом. Это был целый город-дерево, парящий в серой, безвременной дымке Заброшенных Садов. Воздух был тихим, лишь изредка нарушаемым скрипом древней древесины и далёким, печальным гулом, похожим на ветер, но ветра не было. И запахи. Они витали в воздухе, меняясь, как аккорды в странной музыке. Ладан — тяжёлый, дымный, напоминающий храмовые службы и похороны. Яблоневый цвет — нежный, весенний, полный обещаний, которые никогда не сбудутся. И медь. Тот самый тёплый, металлический запах свежей крови. Они смешивались, создавая головокружительный, тошнотворно-привлекательный коктейль. Почему именно эти запахи? Они что-то значили? Для него? Или… для меня? — Они нравятся тебе? — раздался голос прямо за моей спиной. Я вздрогнула, обернулась, занося руку за спину, словно ища стилет, которого там не было. Он стоял в тени, у самой двери, которой, казалось, секунду назад не существовало. Кэцзи. Но не такой, как в деревне. Он был… менее осязаемым. Его фигура казалась вырезанной из самого мрака комнаты, лишь слегка более плотной, чем окружающие тени. Его лохмотья сливались с полутьмой, лишь мерцая призрачным перламутром на складках. Лицо было бледным пятном с двумя жёлтыми точками-глазами. Он не парил. Просто стоял, прислонившись к косяку невидимой двери, скрестив руки на груди. — Не пугайся, Линь-сань, — произнёс он, и его голос звучал приглушённо, почти шёпотом, но двойственность никуда не делась. Бархатная основа и скрипучий обертон. — Ты мой гость. Пока что. — Линь-сань? — переспросила я, стараясь, чтобы голос не дрожал. «Третья из клана Линь». Так могли называть меня в официальных бумагах, указывая на порядок рождения. Но как он узнал? — Твоя бабушка по материнской линии была второй дочерью в семье гончаров из провинции Лян, — сказал он просто, как будто сообщал погоду. — Твоя мать — Линь Вэй, первая и единственная дочь мастера Линь Чжэна. Ты — третья по счёту женщина в прямом роду, если не считать служанок. Отсюда и «сань». Я ведь коллекционер. Мне нравится знать… детали. Его слова были как лёгкий удар под дых. Он знал не только меня. Он знал мою мать. Мою бабушку. Он ворошил прах моей семьи, как архивариус, изучающий старые, пыльные свитки. — Зачем? — прошептала я. — Чтобы понять, что я коллекционирую, — он сделал шаг вперёд, выходя из тени в полосу призрачного света от окна. Его черты стали чётче, но по-прежнему оставались идеальными и нечеловеческими. — Каждый экспонат уникален. Каждая душа имеет свой вкус, свой аромат, свою… историю. Твоя история, Линь-сань, особенно пикантна. Палач, воспитанный на долге и крови, с даром видеть последний миг. Влюблённая в того, кого должна была убить. Несущая в себе печать его смерти и клятву мести. Ты — ходячее противоречие. Идеальный шторм из боли, любви и ярости. Какой коллекционер устоит? Он подошёл ближе, и запахи в комнате усилились. Ладан загустел, заклубился у меня в ноздрях, напоминая о дне похорон матери. Яблоневый цвет зазвенел ностальгией по тому единственному весеннему празднику, когда отец разрешил нам пойти в городской сад, и я впервые увидела, как цветут деревья. А медь… медь всегда была со мной. Она была в воздухе мастерской, на лезвиях, на моих руках после казней. — Ты намеренно? — спросила я, отступая к кровати, чувствуя, как комната начинает плыть. — Эти запахи… — Они из тебя, — сказал он, остановившись в двух шагах. Его жёлтые глаза были непроницаемы, но в них, в бешеном танце теней, я уловила отблеск чего-то похожего на… удовлетворение. — Твоя память — богатый источник. Самые сильные ароматы всегда связаны с переходом. Со смертью. С потерей. С первой любовью. Я просто… воспроизвожу их. Чтобы создать комфортную атмосферу. Чтобы ты чувствовала себя… как дома. Это было чудовищно. Он высасывал из моей памяти самые сокровенные, самые болезненные моменты и превращал их в атмосферу этой клетки. Это была пытка, замаскированная под заботу. — Ты сумасшедший, — выдохнула я. — Прагматик, — поправил он. — Пока ты пытаешься собраться с силами, чтобы снова попытаться вонзить мне в спину своё острое железо, я изучаю тебя. Как коллекционер изучает редкую бабочку, прежде чем наколоть её на булавку. Твои реакции. Твои слабости. Тот самый момент, когда твоя решимость дрогнет, и ты сама захочешь стать частью коллекции. — Он наклонил голову. — Это уже начинается. Ты слушаешь запахи. Ты ищешь в них утешение, даже зная, что они — ловушка. Он был прав. Несмотря на ужас, часть меня тонула в этих ароматах, цеплялась за знакомые ноты, как утопающий за соломинку. Ладан напоминал о матери, о её тихой, смиренной доброте. Яблоневый цвет — о том кратком миге детской беззаботности. Даже медь… она была частью меня, моей судьбы, моего ремесла. В ней была ужасная, извращённая правда. — Зачем всё это? — спросила я снова, чувствуя, как слёзы подступают к глазам от бессилия и ярости. — Чтобы сломать меня? Ты же демон. Ты мог просто забрать меня, как тех людей в деревне. — Забрать? — он улыбнулся, и его красные губы растянулись в безрадостной линии. — Да, мог. Но где в этом интерес? Где… вызов? Ты не простая деревенщина, Линь-сань. Ты пришла с целью. С клятвой, выжженной на плоти. Ты звенишь, как натянутая струна. И я хочу услышать всю мелодию, прежде чем она порвётся. — Он сделал паузу, и его взгляд стал пронзительным. — И ещё… есть он. Тот, чьё имя ты носишь в сердце. Он борется. Сильнее, чем когда-либо. Из-за тебя. Мне… интересно посмотреть, как далеко это может зайти. Сможешь ли ты вытащить его из пучины. Или утонешь сама. Он говорил о Шэн Ли. И в его двойном голосе, когда он произносил «он», я снова услышала ту же смесь раздражения и чего-то ещё… ревности? Нет, не ревности. Любопытства. Как будто демон наблюдал за экспериментом, исход которого был ему не до конца ясен. — Ты позволишь мне попытаться? — спросила я, почти не веря в свою дерзость. Он рассмеялся — коротко, сухо. — Позволить? Я буду поощрять. Каждый твой шаг к нему, каждая твоя попытка достучаться… это ослабляет его сопротивление мне. Он тратит силы на то, чтобы услышать тебя, ответить тебе. И пока он это делает, я глубже вплетаю его в свою сущность. Ты, сама того не зная, помогаешь мне его переварить. — Он снова улыбнулся, и в этой улыбке было что-то поистине дьявольское. — Так что да, Линь-сань. Пытайся. Зови его. Воспоминай о саде и светлячках. Чем сильнее ты будешь звать, тем быстрее он станет полностью моим. Его слова были ледяным душем. Он использовал мою любовь, мою попытку спасти, как инструмент для окончательного уничтожения. Это была игра, в которой все мои ходы были предсказаны и обращены против меня. И против Шэн Ли. Я сжала кулаки, чувствуя, как ногти впиваются в ладони. Боль была якорем в этом море безумия. — Тогда зачем лечить меня? Зачем эта… комната? — я обвела рукой уютное, обманчивое пространство. — Чтобы ты была в форме, — ответил он просто. — Сломанная игрушка быстро надоедает. А я… я терпеливый коллекционер. Я могу ждать. Веками. Но процесс… процесс должен быть эстетичным. — Он взглянул на окно. — Тебе нужен отдых. Еда. Вода. Всё здесь есть. На полке — свитки, если захочешь почитать. Пустая трата времени, но некоторые находят в них утешение. — Он повернулся, чтобы уйти, его фигура снова начала растворяться в тенях у двери. — Подожди, — сказала я, и он замер, полуобернувшись. — Запахи… ладан, яблоневый цвет, медь. Почему именно они? Это не только из моей памяти, правда? Он смотрел на меня через плечо, и в его жёлтых глазах на миг мелькнуло что-то — не эмоция, а скорее, отблеск далёкого воспоминания. — Ладан… он горел в храме, где я родился. Вернее, где родился тот, кем я был. Яблоневый цвет… он падал на могилу той, кого я не смог защипить. А медь… — он прикоснулся пальцами к своим губам, и на секунду они показались не красными от природы, а будто вымазанными в чём-то тёмном, — …медь — это вкус первой измены. Первой несправедливой смерти, которую я совершил, ещё будучи человеком. Он говорил это не как исповедь, а как констатацию факта. Но в его двойном голосе, на этот раз, скрипучий обертон почти заглушил бархатную основу. В этих словах была такая древняя, выжженная боль, что у меня похолодело внутри. Он не всегда был демоном. Когда-то он был человеком. Со своей трагедией. Со своей потерей. Со своим грехом. И теперь он коллекционировал эхо чужих трагедий, чтобы, возможно, заглушить свою собственную. — Теперь отдыхай, Линь-сань, — сказал он, и его голос снова стал гладким, безличным. — Твоя охота… наша игра… продолжится. Когда ты будешь готова. И он исчез. Не вышел. Просто растворился, как тень при зажжённом свете. Дверь, которой не было, снова стала просто стеной из лакированного дерева. Я осталась одна. В клетке, сплетённой из шёлка моих воспоминаний и его древних ран. В комнате, где воздух был отравлен прошлым — и моим, и его. Я подошла к полке, взяла один из свитков. Развернула его. Это были стихи. Древние, красивые, полные тоски по утраченному раю и невозможной любви. Я бросила свиток обратно. Это тоже была часть ловушки. Красота, предлагаемая монстром, чтобы усыпить бдительность, размягчить душу. Я подошла к окну, снова откинула ткань. Туман клубился внизу, скрывая дно этого странного дерева-мира. Где-то там бродил он. И где-то внутри него… боролся Шэн Ли. Кэцзи был прав. Каждая моя попытка достучаться до Шэн Ли ослабляла его. Но если я не буду пытаться… тогда он точно погибнет, растворится без следа. Дилемма была безупречно жестокой, как всё, что делал этот демон. Я закрыла глаза, вдохнула воздух, насыщенный ладаном, цветами и медью. И в этом адском коктейле я снова попыталась найти его. Не демона. Того, кто назвал моё имя. Шэн Ли, — подумала я, не произнося вслух. Я здесь. В ловушке. Но я не сдамся. И я не дам ему использовать меня против тебя. Найди способ. Дай знак. Какой угодно. В ответ — лишь тишина. И запахи. Вечные, пронизывающие запахи прошлого. Я отпустила ткань окна и медленно вернулась к кровати. Села, обхватив голову руками. Боль в боках была тупой, ноющей. Усталость давила, как свинцовый плащ. Я была в клетке. Но клетка эта была не из железа. Она была из шёлка воспоминаний, из запахов, из тонкой, изощрённой жестокости. И самый страшный её прут был внутри меня — моя собственная любовь, которую демон превратил в оружие. Но оружием можно было поразить и того, кто его держит. Нужно было только научиться держать его иначе. Я легла на кровать, уставившись в кружево ветвей над головой. И стала думать. Не о побеге. О понимании. О том, как обратить правила его игры против него самого. Охота продолжалась. Но теперь поле боя переместилось внутрь. Внутрь этого дерева. Внутрь его сущности. И внутрь моей собственной, разорванной надвое души.