Часть 15. Взгляд из бездны

Время в заточении текло как густой, чёрный мёд. Минуты растягивались в часы, часы — в неизмеримые вечности. Свет, пробивавшийся сквозь щели заблокированной двери, не менялся — всё тот же больной, сумеречный отблеск, будто в Садах Вечной Ночи и не существовало понятий дня и ночи. Было только Вечное Сейчас, насыщенное болью, страхом и тихим, неумолимым давлением чужого присутствия. Я лежала на холодном камне, стараясь дышать неглубоко, чтобы не провоцировать боль в рёбрах. Удар о пол был сильным, но, кажется, ничего не сломал — только страшные ушибы и растяжения. Я могла двигаться. Медленно, превозмогая прострелы в боку, я поднялась и осмотрела своё узилище. Хижина-кузница была ловушкой почти идеальной. Стены — из грубого, толстого камня, без окон, кроме узкой бойницы под потолком, через которую не пролезет даже кошка. Дверь — из массивных дубовых досок, скреплённых железными полосами, и теперь ещё и забаррикадированная снаружи чем-то очень тяжёлым. Я приложила ухо к дереву: снаружи стояла гробовая тишина, лишь изредка нарушаемая завыванием ветра. Он оставил меня здесь. Как обещал. «Подумать». Я попыталась сдвинуть балку у двери, упереться плечом в массивные доски — всё было бесполезно. Даже если бы я была в полной силе, вряд ли смогла бы выбить эту дверь. Кэцзи знал, что делал. Он не просто запирал меня. Он давал мне время прочувствовать собственную беспомощность. Впитать атмосферу этого места — пропитанную ужасом, смертью и его всепроникающей силой. Я отступила от двери, скользнула по стене на пол, обхватив колени руками. Холод камня проникал сквозь одежду, но это был ничто по сравнению с холодом внутри. Холодом от его прикосновения, от его слов. От того, что я увидела в его манерах, в его взгляде. Он играет с тобой, — твердил разум. Использует твои воспоминания, чтобы сломать. Не верь. Это иллюзия. Но что, если это не иллюзия? Что, если Шэн Ли действительно был там, внутри? Не просто «специей в супе», как цинично выразился Гнилой Зуб, а чем-то более… целым? Что, если его душа, его личность не растворилась полностью, а оказалась в плену, заточена в этом демоне, вынуждена наблюдать за его деяниями, чувствовать его голод, но при этом сохранять свои воспоминания, свои чувства? Мысль была одновременно ужасающей и… дающей слабую, опасную надежду. Если он был там, значит, его можно было освободить. Вырвать. Даже если для этого пришлось бы разорвать самого демона на части. Я посмотрела на свои стилеты, валявшиеся в пыли в другом углу хижины. Я подползла, взяла их. Сталь была холодной, знакомой. Я провела пальцем по лезвию одного из них. Острота была безупречной. Но что она могла сделать против существа, которое обращалось с тенями как с глиной, которое парило в воздухе и питалось душами? Отец говорил, что у каждого существа, каким бы могущественным оно ни было, есть слабое место. Узел, где сходятся нити его силы. Для демона, пожирателя душ, таким узлом могли быть… сами души. Их противоречия. Их нежелание полностью сливаться. Их остаточная память о жизни, о любви, о чём-то, что противоречило самой сути демона — чистому голоду и обиде. Шэн Ли был такой душой. Его последние мысли были не об обиде, а о свете, о саде, о… мне. Его любовь, пусть и неразделённая, была чистой. Неискажённой. Она могла быть клином. Ядом внутри демона. Но как до неё добраться? Как заставить её заговорить, проявиться, ослабить хватку Кэцзи? Мой дар. «Глаз Тишины». Он срабатывал на смерти, на переходе. Но демон был не совсем живым в обычном смысле. Однако в нём были смерти. Многие смерти. И одна из них… была особенно близка мне. Что, если я направлю свой дар не на демона в целом, а на ту конкретную часть его, что была когда-то Шэн Ли? Не прикасаясь к нему физически, а через… резонанс? Через ту самую связь, что он чувствовал во мне? План был безумным. Рискованным. Он мог поглотить меня, затянуть в тот же самый водоворот душ, что крутился в его жёлтых глазах. Но другого выбора у меня не было. Сидеть и ждать, пока он вернётся и решит мою судьбу, было равносильно самоубийству. Я начала готовиться. Не к физической схватке — к метафизической. Я отодвинула обломки в центре хижины, очистила небольшой круг на полу. Села в него, скрестив ноги, положила стилеты перед собой на землю, лезвиями к центру круга — создавая фокус, точку приложения воли. Потом закрыла глаза. Дышать. Глубоко. Медленно. Очистить разум. Но не от мыслей. От страха. От паники. Я должна была найти внутри себя то спокойное, холодное место, откуда я действовала как палач. Ту самую тишину после звука. Но наполнить её не пустотой, а одним-единственным образом. Одним чувством. Я стала вспоминать. Не всё подряд. Только его. Шэн Ли. Но не абстрактно. Конкретно. Я вспоминала звук его голоса. Тембр. Ту лёгкую хрипотцу, когда он говорил о чём-то важном. Я вспоминала тепло его ладони, когда он взял мою руку в саду. Точную текстуру кожи, твёрдость костяшек пальцев. Я вспоминала запах — не парфюма, а его собственный, смесь чистого хлопка, свежего пота и чего-то ещё, неуловимого, что было просто… им. Я строила его образ в своём сознании. Кирпичик за кирпичиком. Деталь за деталью. Не идеализированного героя, а реального человека с усталыми глазами и печальной улыбкой. Человека, который боялся, но всё равно шёл на риск. Который видел клетки, но мечтал их расплести. Я впускала в себя чувства, которые он во мне вызывал. Не только благодарность и зарождавшуюся любовь. Но и раздражение от его дерзости. Страх за него. Тоску по тем простым разговорам у сухого ручья. Я не отгоняла боль от потери. Я принимала её. Делала её частью образа. Потому что эта боль была доказательством, что он был реальным. Что он что-то значил. И по мере того, как образ становился всё ярче, всё объёмнее, я начала чувствовать… отклик. Не в комнате. Во мне. Та холодная, инородная тень, семя обиды, что жило в моей груди, начало шевелиться. Но не враждебно. Оно как будто… потянулось к этому образу. Узнало его. Задрожало. Оно было связано с ним. Оно родилось из его обиды, из несправедливости его смерти. И теперь, когда я воскрешала его светлую память, тень отзывалась. Она была его отражением, его изнанкой. И в этой изнанке была… связь. Я углубилась в медитацию, перестав осознавать холод камня под собой, боль в рёбрах, даже самоё себя. Я стала каналом. Мостом между миром живых и тем, что было заточено внутри демона. Я посылала сигнал. Не крик. Не вызов. Тихий зов. Как если бы я стояла на краю тёмного колодца и шептала имя того, кто упал на дно, надеясь, что он услышит и откликнется. И я ждала. Время потеряло смысл. Я могла просидеть так минуты или часы. Но в какой-то момент воздух в хижине изменился. Он стал… гуще. Электрически заряженным, как перед грозой. Запах камня и пыли сменился тем же комплексным ароматом, что витал вокруг Кэцзи: старые книги, сухие цветы, холодное железо. Я открыла глаза. Он стоял в дверном проёме. Вернее, дверь была всё так же заблокирована, но он был внутри. Его фигура как бы просочилась сквозь щели между досками, собралась из клубящегося тумана и сгустившихся теней в центре комнаты. Он был таким же, как и прежде: высокий, стройный, в своих прекрасных, истлевших одеждах, с чёрными волосами и жёлтыми глазами, в которых плавали чёрные рыбки-тени. Но сейчас в его позе не было прежней небрежной уверенности. Он стоял прямо, его взгляд был пристальным, изучающим, почти… настороженным. — Что ты делаешь? — спросил он своим двойным голосом. Бархатная составляющая звучала любопытно, скрипучая — раздражённо. Я не встала. Просто подняла на него взгляд. — Зову, — просто сказала я. — Кого? — Он сделал лёгкий шаг вперёд, и тени в комнате поползли за ним, удлиняясь, становясь более чёткими. — Того, чьё имя ты носишь в себе как трофей. Он замер. Его жёлтые глаза сузились. Тени в них закрутились в бешеном вихре. — Опасная игра, маленький палач, — прошептал он. — Ты не знаешь, с чем связываешься. — Знаю, — ответила я. И это была правда. Я знала, что играю с огнём, который может сжечь мою душу дотла. Но меня уже нечего было жечь. — Я знаю, что он там. И я хочу с ним поговорить. Он рассмеялся, но смех был коротким, беззвучным, больше похожим на сотрясение воздуха. — И ты думаешь, что твои детские медитации, твои воспоминания о саде и светлячках… этого достаточно? Чтобы пробиться сквозь слои столетий обиды, сквозь голод, что я ношу в себе? — Он протянул руку, и тени на стенах ожили, поползли ко мне, как чёрные, жидкие щупальца. — Я покажу тебе, что такое настоящая связь. Тени обвили мои запястья, лодыжки, снова сдавили, как стальные канаты. Но на этот раз я не сопротивлялась. Я не отводила взгляда от его глаз. Я концентрировалась. Не на его силе. На том, что под ней. На той ноте, что прозвучала в его голосе, когда он сказал: «Помню, как твои волосы пахли полынью и надеждой». — Шэн Ли, — сказала я тихо, но чётко, глядя прямо в эти жёлтые, нечеловеческие глаза. — Если ты можешь меня слышать… покажись. Хотя бы на мгновение. Ничего не произошло. Тени сжимались сильнее, холод проникал в кости. Кэцзи улыбался, и в его улыбке была победа. Но я не сдавалась. Я снова и снова повторяла в уме образ, который построила. Его лицо. Его улыбку. Его глаза цвета тёмного мёда, а не этой жёлтой бездны. — Ты зря тратишь силы, — сказал Кэцзи, и его бархатный голос стал ласковым, почти сочувствующим. — Его больше нет. Осталась только… эссенция. Вкус. Как от винограда, который выжали для вина. Сама ягода исчезла. — Лжёшь, — выдохнула я, и мои слова были полны такой уверенности, что его улыбка дрогнула. — Ты сам сказал: он борется. Он шепчет моё имя. Значит, он ещё там. И он меня слышит. Я закрыла глаза, отгородившись от его страшного лика, от давящих теней. Ушла внутрь. В ту точку тишины и сосредоточенности. И вложила в один-единственный мысленный крик всё, что у меня было: не ярость, не боль, а… просьбу. Мольбу. Шэн Ли. Помоги мне. Дай знак. И тогда… случилось. Холод, сковывавший меня, не исчез. Но он… изменился. Он стал не таким всепоглощающим, не таким враждебным. В нём появилась трещина. И сквозь эту трещину пробилось что-то иное. Краткое, мимолётное, как вспышка светлячка в самой густой ночи. Вместо скрежещущего шепота теней я услышала… голос. Один голос. Чистый, молодой, с той самой знакомой хрипотцой. Мэй… Это длилось меньше секунды. Но этого было достаточно. Я открыла глаза. И увидела изменение. Лицо Кэцзи исказилось. Не гневом, а чем-то вроде… боли. Или удивления. Его жёлтые глаза на миг потеряли фокус, тени в них замерли, замедлили свой безумный танец. И в самой глубине, за этой жёлтой пеленой, на долю мгновения мелькнуло что-то тёмно-коричневое, человеческое. Знакомое. Он сделал шаг назад, как будто получил удар. Тени, державшие меня, ослабли, стали менее плотными. — Что… что ты сделала? — спросил он, и в его двойном голосе впервые прозвучала паника. Бархатный тон дрогнул, скрипучий — стал резче, почти визгливым. — Я поговорила с ним, — сказала я, поднимаясь на ноги, хотя тени всё ещё обвивали мои конечности. Но теперь они были похожи на слабые верёвки, а не на стальные кандалы. — И он ответил. Кэцзи застыл, глядя на меня. Его прекрасное, бесстрастное лицо отражало внутреннюю борьбу. Я видела, как по нему пробегают тени — настоящие тени, не магические, а эмоциональные. Гнев. Раздражение. И… страх? Нет, не страх. Беспокойство. Как будто я нашла рычаг в сложном механизме, который не должна была найти. — Ты не должна была этого делать, — прошептал он, и его голос снова стал единым, но теперь это был голос Шэн Ли. Тот самый, что я слышала в саду, только полный нечеловеческой усталости и какой-то древней, глубинной боли. — Ты не знаешь, что нарушаешь. — Я знаю, что ты не хочешь быть его частью, — сказала я, делая шаг вперёд. Тени на моих руках и ногах с треском разорвались, как паутина. Они не исчезли, но потеряли силу. — Я знаю, что ты помнишь. Помнишь сад. Помнишь светлячков. Лицо передо мной снова изменилось. Черты смягчились, жёлтый огонь в глазах отступил, уступив место вспышке чего-то человеческого, растерянного, страдающего. Губы, слишком красные, задрожали. — Я помню… — прошептал он, и это был голос Шэн Ли, чистый, без демонического эха. — Помню, как ты улыбнулась, когда я поправил твою шпильку. Впервые. За всё время наших встреч. Сердце моё сжалось от боли и надежды. Это был он. Настоящий. Пусть и на мгновение. — Борись, — прошептала я, протягивая к нему руку, хотя между нами было несколько шагов. — Борись с ним. Не дай ему стереть тебя полностью. Но момент прошёл. Лицо снова исказилось, жёлтый свет в глазах вспыхнул с новой силой, тени закрутились с бешеной скоростью. Демон вернулся. И он был в ярости. — ДОВОЛЬНО! — прогремел его двойной голос, и звук был таким мощным, что каменные стены хижины задрожали, с потолка посыпалась пыль и мелкие камешки. — Ты слишком далеко зашла, человечишка! Ты лезешь в мою суть, в мою плоть, пытаешься расковырять старые шрамы! Он взмахнул рукой, и все тени в хижине — от щелей в полу, от трещин в стенах, даже тень от моих собственных ног — взметнулись, слились в один огромный, чёрный водоворот, который накрыл меня с головой. Это было не сдавливание. Это было погружение. Я оказалась в абсолютной, беззвучной темноте, где не было ни верха, ни низа, ни времени, ни пространства. Только холод, пронизывающий до самых глубин души, и давление, которое грозило раздавить меня в лепёшку. Но хуже всего были голоса. Миллионы голосов. Шёпот, плач, смех, проклятия — все души, все «специи», что он поглотил за века, заговорили разом, обрушившись на моё сознание лавиной чужих воспоминаний, чужой боли, чужой смерти. Мой «Глаз Тишины» взорвался. Он не мог обработать такой объём. Это было как смотреть прямо на солнце, только солнце было сделано из чистого страдания. Я закричала, но не услышала своего крика. Я пыталась вырваться, но у меня не было тела, за которое можно было бы ухватиться. И в самом центре этого кошмара я снова услышала его. Голос Шэн Ли. Не тихий и растерянный, а полный отчаянной решимости. Нет! Не её! Оставь её! И вдруг давление ослабло. Тьма отступила, не полностью, но достаточно, чтобы я снова почувствовала камень под коленями, воздух в лёгких. Я стояла на четвереньках в центре хижины, кашляя, из глаз и носа текла кровь от перенапряжения. Передо мной, чуть покачиваясь, как будто его било в лихорадке, стоял Кэцзи. Его лицо было искажено гримасой, на которой боролись две разные сущности. Одна рука была протянута ко мне, пальцы сжаты в когтистую лапу, другая — прижата к его собственному виску, как будто он пытался вырвать что-то из своей головы. — Молчи… — прошипел он скрипучим голосом демона. — Молчи, ты… — Она… не трофей, — прорычал другой голос, голос Шэн Ли, вырываясь из тех же самых губ. — Она… живая. И она… видит. Демон застонал — звук, полный ярости и боли. Он сделал шаг назад, потом ещё один. Тени вокруг него бушевали, но уже не были единым целым. Они рвались в разные стороны, как стая испуганных птиц. — Ты… ты не сломалась, — сказал он, и теперь это снова был двойной голос, но в нём слышалось нечто новое: не презрение, а… уважение? Нет, не уважение. Интерес. Глубокий, опасный, хищный интерес. — Ты не только позвала его… ты заставила его заговорить. Заставила ослушаться меня. Никто… никто за последние сто лет не делал такого. Я подняла голову, с трудом фокусируя взгляд. Кровь заливала мне рот. — Я сказала… я не пришла… чтобы стать трофеем, — выдавила я. Он смотрел на меня, и в его жёлтых глазах теперь бушевала буря. Тени кружились с бешеной скоростью, но в их хаосе я уловила новый узор. Они складывались в знакомые образы: ветку цветущей вишни, контур скамьи, силуэт светлячка… и тут же рассыпались, поглощаемые чёрными вихрями обиды и голода. — Маленький палач… — прошептал он наконец, и его голос снова стал бархатно-скрипучим, но в нём уже не было прежней насмешки. — Ты пришла за своей жертвой? Но она уже моя. — Он приложил руку к груди, и его лицо на миг снова исказилось болью — на этот раз, казалось, настоящей. — Она борется. Из-за тебя. Она шепчет твоё имя. И теперь… теперь я тоже не могу его забыть. Он опустил руку и выпрямился. Буря в его глазах утихла, сменившись тем же холодным, аналитическим блеском, но в нём теперь появилась глубина. Опасная, бездонная глубина. — Охота только началась, — сказал он тихо. — Но теперь я понимаю… это не ты охотишься на меня. И не я на тебя. Это… нечто большее. — Он повернулся, и его лохмотья зашелестели, хотя ветра в хижине не было. — Я оставлю тебя. На этот раз… с дверью открытой. Потому что мне интересно, маленький палач, что ты сделаешь дальше. Сможешь ли ты снова достучаться до него. И… чем ты заплатишь за это. Он взмахнул рукой. Заблокировавшая дверь балка с грохотом отлетела в сторону. Сама дверь со скрипом приоткрылась, впуская внутрь тусклый свет Садов и тот сладковато-гнилостный запах. — До следующей встречи, Линь Мэй, — сказал он, и в его голосе прозвучало моё имя. Не «маленький палач». Моё имя. Произнесённое с той же интонацией, что и в саду. И тут же — скрипучим эхом: …чьё имя он шептал. И он растаял. Рассыпался на клубы чёрного тумана, которые ушли в щели пола, в трещины стен, оставив после себя лишь лёгкий запах озона и холодное, дрожащее эхо в воздухе. Я осталась одна. Стояла на коленях посреди разрушенной хижины, вся в крови, в синяках, с разрывающимся от перегрузки сознанием. Но внутри, сквозь боль и ужас, пробивалось нечто новое. Не надежда. Не торжество. Понимание. Я видела его. Видела Шэн Ли. Он был там. И он боролся. За меня. И демон… демон был не просто монстром. Он был существом, в котором шла война. Война между бесчисленными поглощёнными душами, между их болью и его собственным, древним голодом. И Шэн Ли, с его светлой, незамутнённой любовью, был в этой войне чем-то вроде… перебежчика. Аномалии. Яда, который демон не мог переварить. Я медленно поднялась, опираясь о стену. Подошла к открытой двери, выглянула наружу. Площадь с тенями была пуста. Ветер выл, гоняя по камням серый пепел. Он отпустил меня. Не из милосердия. Из любопытства. Чтобы посмотреть, что я сделаю. Чтобы продолжить игру. Хорошо. Если это игра, то я буду играть. Но по своим правилам. Я не буду просто охотиться на демона. Я буду охотиться за душой внутри него. Я буду расковыривать этот старый шрам, который я нашла. Я буду звать Шэн Ли снова и снова, пока его голос не станет громче голоса демона. Пока он не сможет… помочь. И когда это случится… тогда я нанесу удар. Не просто стилетом. Тем, что сильнее любой стали: памятью о светлячках, о саде, о шёлке молчания, который был теплее любого огня. Я вышла из хижины, шатаясь, но на ногах. Посмотрела на чёрный дворец вдалеке, на лунные цветы, певшие у его подножья. На тени на стенах. Охота только началась. И теперь я знала, за кем именно я охочусь. И кого пытаюсь спасти. Я повернулась и зашагала прочь от деревни, в глубь Садов, туда, где, согласно карте, были другие «зоны поглощения». Мне нужна была информация. Нужны были слабости. Нужны были союзники — даже если этими союзниками были лишь призраки и полусумасшедшие отголоски. Я шла, и за спиной у меня, в открытой двери хижины, будто зависло эхо его последних слов: «Маленький палач пришёл за своей жертвой? Но она уже моя.» Да, она была его. Но я пришла её забрать. Ценой чего угодно.