Часть 27. Побег из Садов

«День» в пещере закончился без каких-либо изменений в свете. Просто Кэцзи открыл глаза и сказал одним выдохом: «Пора». В его голосе не было прежней бархатистой уверенности, но и слабости тоже. Был холодный, отточенный фокус солдата, собирающегося в последний бой. Или в первый бой нового союза. Он поднялся, его движения были всё ещё медленными, но лишёнными прежней скованности. Зелёные раны светились тускло, как угли под пеплом, чёрные трещины вокруг них замерли. Он сосредоточился не на них, а на чём-то внутри. Его форма стала чуть плотнее, очертания — чуть чётче, хотя тень от него по-прежнему была несоразмерно длинной и тревожной. Я тоже встала. Ела я немного — нашла ручей с чистой, ледяной водой и несколько бледных, похожих на кораллы грибов, которые на вкус напоминали сырой картофель и пыль, но не отравляли. Силы вернулись, но не все. Больше всего утомляло постоянное, фоновое напряжение — то самое чувство связи, исходившее от тёмного узора на руке. Он пульсировал не в такт моему сердцу, а в ритме его редких, глубоких вздохов. Я научилась почти не замечать это, как не замечаешь биение собственного сердца в тишине. — Они перекрыли основные выходы и коридоры, — сказал он, не глядя на меня, словно читая карту в своём сознании. — Но есть старые пути. Пути, которые знал только Цзинь. Тоннели, проложенные не для людей, а для энергии, для стока скверны. Они ведут к краю Садов, к месту, где реальность… истончается. Туда они ещё не добрались. — Они будут охранять периметр, — заметила я. — Шань не глупа. — Да. Поэтому мы не пойдем тихо. Мы пойдем быстро. И громко. — Он наконец посмотрел на меня, и в его тёмных глазах вспыхнула искра чего-то знакомого — не демонической жестокости, а той самой холодной, стратегической расчетливости экзорциста. — Ты будешь моими глазами и руками там, где мои силы будут ограничены. Я буду направлять, разрушать барьеры и держать основную массу на расстоянии. Твоя задача — устранять тех, кто прорвется сквозь мой огонь. Точечно. Без сомнений. Поняла? Он говорил со мной как командир с подчинённым. И это было правильно. В этом не было места сомнениям или эмоциям. Только задача. Я кивнула, проверяя крепление стилетов. Потом спросила: — А если мы столкнёмся с Шань? — Избегай прямого противостояния. Её посох и печати сейчас — моя самая большая слабость. Если она появится, я займу её. Ты беги. К выходу. Не оглядывайся. — Я не оставлю тебя с ней одного, — вырвалось у меня прежде, чем я успела подумать. Он уставился на меня, и в его взгляде промелькнуло то самое раздражённое недоумение. — Это не героизм, Линь Мэй. Это тактика. Я могу сдерживать её дольше, чем ты. А твоя задача — обеспечить нам путь к отступлению. Эмоции оставь для своих стихов. Если они у тебя ещё остались. Его слова были как удар хлыстом. Но они отрезвили. Он был прав. Сентиментальность в бою убивает. Я снова кивнула, на этот раз жёстко. — Поняла. — Хорошо. Тогда пошли. Он повернулся к стене пещеры, той самой, через которую мы сюда провалились. Теперь она была просто каменной поверхностью, покрытой влажным лишайником. Он прикоснулся к ней ладонью. Не силой, а… знанием. Его пальцы провели по невидимым линиям, и камень зашевелился, с глухим скрежетом раздвинулся, открывая узкую, тёмную щель, из которой потянуло знакомым запахом тлена, серы и старой пыли Садов. — За мной, — сказал он и шагнул в темноту. Я последовала. Тоннель, по которому мы шли, не был похож на прежние, выросшие коридоры. Он был выдолблен в чём-то твёрдом и холодном, возможно, в скальном основании Садов. Стены были неровными, со следами древних инструментов или когтей. Воздух был спёртым, и в нём плавала пыль, не оседающая веками. Кэцзи шёл впереди уверенно, его тёмная фигура почти сливалась с мраком, лишь изредка он поднимал руку, и на его пальцах вспыхивал тусклый, синеватый огонёк, освещавший путь на несколько шагов вперёд. От этого света тени прыгали по стенам, принимая угрожающие, искажённые формы. Мы двигались быстро, почти бежали рысью. Он не выглядывал по сторонам, не прислушивался. Он просто знал дорогу. Я же, наоборот, всеми чувствами ловила малейший звук, малейшее движение. Мои нервы были натянуты как струны. И опасность не заставила себя ждать. Первый патруль мы встретили на пересечении нашего тоннеля с чем-то вроде дренажной шахты. Трое охотников в тех же практичных одеждах, с холодными глазами за масками. Они не ожидали появления с этой стороны. Увидев нас, они замерли на долю секунды — достаточно для Кэцзи. Он не стал тратить силы на тени или сложные манипуляции. Он просто выдохнул. Не звук. Волну. Волну чистого, леденящего ужаса, который шёл не от угрозы, а от самой глубины его существа — от тысяч поглощённых страхов. Охотники ахнули, отшатнулись, лица под масками исказились первобытным, животным страхом. Их дисциплина дрогнула. Я не ждала команды. Я уже была в движении. Два быстрых шага, точный удар стилетом в горло первому, перекат, удар в пах второму, выводящий из строя, и резкий выпад в сторону третьего, который пытался поднять арбалет. Мой клинок вошёл ему под ребро, встретив слабое сопротивление кожи и мышц. Он захрипел и рухнул. Всё заняло меньше десяти секунд. Тишина, нарушаемая лишь предсмертными хрипами и моим тяжёлым дыханием. Я вытерла лезвие о одежду павшего и повернулась к Кэцзи. Он стоял, наблюдая за мной с тем же аналитическим выражением, но в его глазах мелькнуло что-то вроде… одобрения. — Эффективно, — произнёс он. — Пойдём дальше. Шум мог привлечь внимание. Мы снова побежали. Следующие стычки были похожими, но сложнее. Охотники быстро адаптировались. Они начали ставить примитивные ловушки — натянутые нити с колокольчиками, ямы, замаскированные под пол. Кэцзи чувствовал их за десятки шагов и либо обходил, либо нейтрализовал короткими всплесками силы, которые, как я замечала, каждый раз заставляли его вздрагивать, а зелёные раны — слабо вспыхивать. Он расходовал себя. Я же стала его продолжением. Когда тени, посланные им, сбивали с ног охотника, но не добивали, я добивала. Когда он создавал иллюзию или звуковое отвлечение, я использовала момент для внезапной атаки с фланга. Мы не обменивались словами. Не смотрели друг на друга. Мы просто действовали, как два шестерёнки в одном механизме, который, против всех ожиданий, работал. Но чем ближе мы подбирались к краю Садов, тем чаще стали попадаться засады и укреплённые точки. Охотники явно готовились к длительной осаде или к тому, что мы попытаемся вырваться. Они ставили барьеры — не магические, а физические: завалы из камня и корней, пропитанные каким-то едким составом, который разъедал даже воздух. Именно у одного такого завала нас и настигла Шань. Она появилась не одна. С ней было ещё пятеро охотников, и все они несли не просто оружие, а те же посохи с зелёными кристаллами, только меньшего размера. Формировали полукруг, блокируя узкий проход. — Довольно, — сказала Шань. Её голос был плоским, как лезвие топора. — Игра в кошки-мышки окончена. Сдайся, Цзинь. Или то, что от тебя осталось. И мы дадим твоей прихвостнице быструю смерть. Кэцзи остановился, я — в шаге за ним и слева. Он не ответил. Он оценивал обстановку. Я видела, как его плечи напряглись. Он был слаб. Шесть посохов, даже не таких мощных, как у Шань, могли пробить его защиту и доконать печати. — Не слышит, — сказал один из охотников. — Может, уже выдохся? — Не недооценивайте, — отрезала Шань. — Он древний и хитер. Готовьте печати. По моей команде. Охотники подняли посохи. Зелёный свет начал нарастать, сливаясь в одно тревожное, ядовитое сияние. Воздух затрепетал. И тогда Кэцзи двинулся. Но не в атаку. Он сделал шаг назад, ко мне, и резко, почти грубо, толкнул меня плечом в боковой проход — узкую расщелину в скале, которую я не заметила. — Беги! — прошипел он. — К выходу! Прямо, потом налево! Не оглядывайся! И он развернулся к охотникам, его тёмная фигура вдруг выросла, стала больше, нечеловечески вытянутой. Тени вокруг него взметнулись, но не как оружие, а как дымовая завеса, густая, непроницаемая, заполняющая весь проход. Из этой завесы вырвались десятки чёрных, бесформенных существ — не тени, а сгустки чистого страха и боли, которые с рёвом бросились на охотников. Раздались крики, звуки борьбы, шипение магии. Я стояла в расщелине, парализованная на секунду. Он отправил меня выполнять задачу — обеспечить путь к отступлению. Но оставлять его одного против шести, включая Шань… Я услышала её голос, пробивающийся сквозь хаос: — Удерживайте его! Не давайте ему сконцентрироваться! Я пробиваю завесу! Зелёный луч пронзил чёрный дым, осветив на мгновение искажённое болью лицо Кэцзи. Он стоял, раскинув руки, удерживая стену тьмы, но зелёные раны на нём полыхали, как факелы. Он не мог долго продержаться. Инстинкт и долг палача кричали одно. Сердце (или то, что от него осталось) — другое. Но разум, холодный и ясный, выдал третий вариант. Он сказал бежать не для того, чтобы спастись. Чтобы выполнить задачу. Чтобы открыть ему путь к отступлению. Я развернулась и побежала. Вперёд по узкой расщелине, затем налево, как он сказал. Ноги сами несли меня, цепляясь за неровности камня. Я бежала, и в ушах стоял грохот битвы, который постепенно стихал, заглушаемый ударами моего сердца. Расщелина вывела меня к краю. Не метафорическому. Самому настоящему краю. Тоннель обрывался, и передо мной открывалось… ничто. Вернее, не ничто. Туман. Густой, серый, неподвижный туман, в котором плавали блёклые отсветы — может, звёзды, а может, призраки. Воздух здесь был разреженным, холодным, и от него першило в горле. Я стояла на узкой каменной полке, нависающей над этой бездной. Выхода не было. Только туман. «Прямо, потом налево», — сказал он. Я сделала именно это. И уперлась в тупик. Или нет? Я присмотрелась. В тумане, прямо передо мной, на расстоянии, которое невозможно было оценить, виднелась едва заметная рябь. Как дрожь на поверхности воды. Граница. То самое место, где реальность «истончалась». Но как туда добраться? Перепрыгнуть? Не было видно другой стороны. За моей спиной раздались шаги. Тяжёлые, неуверенные. Я обернулась, стилеты наготове. Из темноты расщелины выполз он. Кэцзи. Но едва ли это можно было назвать «выполз». Он почти тащился, опираясь о стену. Его форма снова была нестабильной, зелёные раны пылали теперь открытым, ядовитым огнём, чёрные трещины от них поползли по всему телу, достигая лица. Один глаз был почти закрыт чёрной паутиной. Он дышал с хрипом, и из уголка рта стекала струйка того же чёрного дыма, что составлял его сущность. — Шань? — спросила я, делая шаг к нему. — Задержана… ненадолго, — выдавил он. — Но другие… на подходе. Выход? Я кивнула на туман. — Там. Но как? Он посмотрел туда, и его уцелевший глаз сузился. — Прыжок веры, — хрипло усмехнулся он. — Буквально. Нужно… шагнуть. И верить, что по ту сторону есть земля. Или хотя бы не абсолютная пустота. — Это безумие. — Вся наша ситуация — безумие, — отрезал он. — Помоги мне дойти до края. Я подошла, подставила плечо. Он опёрся на меня, и его вес снова стал неестественно тяжёлым. Мы сделали несколько шагов к самому краю каменной полки. Туман обволок нас холодными, влажными щупальцами. Внизу, если там было «внизу», царила абсолютная темнота. Сзади послышались голоса, быстрые шаги. Охотники. Они уже близко. — Теперь, — прошептал Кэцзи. — Не думай. Просто шагни. Я посмотрела в бездну, потом на его искажённое болью лицо. И шагнула. В никуда. Падение. Но не вниз. В сторону. Как будто пространство перекосилось. Туман сгустился, стал вязким, как вода, затем резко разредился. Я увидела мелькание образов — обрывки деревьев, камней, неба, лиц, — но всё это было смазано, как в плохом сне. Потом — удар. Не о землю. О границу. Будто прорвалась сквозь плёнку пузыря. С хлопком и ощущением лёгкого ожога на коже. Я лежала на сырой, каменистой почве. Над головой — не небо Садов, а обычное, ночное небо, усыпанное настоящими, мерцающими звёздами. Воздух пах дождём, хвоей и свободой. Где-то вдали шумел настоящий лес. Я поднялась на локти, оглядываясь. Мы были на склоне холма, поросшего низким кустарником. Позади, в нескольких шагах, висело нечто вроде дрожащего, полупрозрачного занавеса — искажённый участок воздуха, за которым угадывались очертания чёрных деревьев и туман Садов. Мы вырвались. Я повернулась к Кэцзи. Он лежал рядом, не двигаясь. Его глаза были закрыты, дыхание поверхностным. Но зелёный огонь в ранах потух, сменившись тусклым, болезненным свечением. Он был жив. И мы были на свободе. Вернее, в другом плену — плену бегства, но уже за пределами его кошмарного королевства. Я услышала шум с той стороны занавеса — голоса, крики. Они не последовали за нами. Видимо, граница была для них непреодолима или слишком опасна. Пока что. Я подползла к нему, прислушалась. Сердце (или то, что его заменяло) билось слабо, но ритмично. Он выжил. Мы оба. Я откинулась на спину, глядя на звёзды, и впервые за долгое время позволила себе просто дышать. Холодный, чистый воздух обжёг лёгкие, но это было прекрасное, живое ощущение. Побег удался. Но охота, как я теперь понимала, только начиналась. Охота со стороны Шань. И наша собственная охота — за пониманием, за спасением, за каким-то выходом из лабиринта, в который мы оба попали. А на моей руке, под рукавом, тёмный узор слабо пульсировал, напоминая о цене свободы и о связи, которую уже нельзя было разорвать.