Часть 40. Засада в тумане

Мы покинули Хранилище Костяных Колоколов с рассветом, но не успели сделать и нескольких сотен шагов по узкой тропе, ведущей вниз с плато, как мир вокруг нас поглотил туман. Он накатил неожиданно, хотя, оглядываясь назад, я должна была понять предвестники. Воздух стал неподвижным, мертвым, птицы замолчали, и даже вечный ветер в ущельях затих, словно затаив дыхание. А потом из всех расселин, со дна пропастей, из-под камней поползли густые, молочно-белые клубы. Они сгущались с неестественной скоростью, пока не слились в сплошную, непроницаемую пелену. Видимость упала до длины вытянутой руки. Звуки исказились, стали приглушёнными, обманчивыми. Туман лёг на кожу холодной, липкой влагой, пропитанной запахом сырого камня и чего-то ещё — сладковатого, металлического, как запах крови на морозе. — Не просто туман, — прошептал Кэцзи, остановившись. Его глаза сузились, он повертел головой, прислушиваясь к чему-то, что было недоступно мне. — Он насыщен магией. Маскирует. И направляет. — Нас? — спросила я, стилеты уже сами выскользнули из ножен в мои ладони. — Или к нам. Он не успел договорить. Из белой пелены прямо перед нами выросли три фигуры. Они были одеты в одежды цвета запёкшейся крови — тёмно-бордовые, почти чёрные, свободного кроя, не стеснявшие движений. Лиц не было видно — их скрывали гладкие, безликие маски из полированной кости, на которых были нарисованы только три кроваво-красные линии — две вертикальные, где должны быть глаза, и одна горизонтальная — на месте рта. В руках у них не было привычного оружия. Только жезлы из чёрного дерева с навершиями в виде стилизованных капель, которые слабо светились изнутри алым светом. Маги крови. Подчинённые лорда Цзинь Гуана. Те самые, что наложили проклятие на сына Сюй Мэн. Они стояли неподвижно, образуя полукруг, отрезая нам путь вниз по тропе. Ни слова, ни угрозы. Просто ожидание. А потом из тумана слева и справа вышли ещё двое. Всего пятеро. — Метка, — тихо выдохнул Кэцзи, и его взгляд упал на моё запястье, скрытое под тканью, но пульсирующее жгучей болью. — Они отследили по твоему клейму. Оно излучает слабый след. Я заглушал его, пока мог, но после хранилища… мои силы на исходе. Я почувствовала, как по спине побежал ледяной пот. Мы устали, измотаны открытиями, Кэцзи был слаб. А против нас — пятеро свежих, подготовленных специалистов по убийству, использующих запретные искусства. — Девушка Линь и его демонический прихвостень, — раздался голос. Он шёл не из-под какой-то конкретной маски, а, казалось, вибрировал в самом тумане, скользя со всех сторон. Голос был неприятно-мелодичным, как жужжание крыльев хищной мухи. — Лорд Цзинь Гуан приглашает вас прекратить это утомительное бегство. Сдайтесь. И вам будет дарована… милость изучения. — Милость быть разобранными на части в его лабораториях, — парировал Кэцзи. Его голос, обычно такой тихий, прозвучал громко и чётко, рассекая влажную пелену. — Мы вежливо отказываемся. Он не стал ждать ответа. Он действовал первым. Его тени, обычно невидимые при дневном свете, вздыбились в тумане, превратившись в чёрные, щупальцеобразные потоки, которые с рёвом устремились к двум магам по флангам. Одновременно он создал иллюзию — из тумана перед центральной тройкой выросло ещё двое наших двойников, которые бросились на них. Но маги крови были готовы. Они не дрогнули. Те, на кого напали тени, просто подняли жезлы. Навершие вспыхнули ярко-алым, и тени, коснувшись этого света, отшатнулись с шипением, будто обожжённые. Иллюзорные двойники растворились, наткнувшись на невидимый барьер, который мгновенно выстроили трое центральных. Их магия была иной — не демонической, не духовной. Она была связана с самой жизнью, с кровью, с железом — с тем, что было фундаментально враждебно природе Кэцзи. — На него! — скомандовал тот же бесплотный голос. — Девушку брать живой! Трое центральных магов синхронно шагнули вперёд. Их жезлы вычертили в воздухе сложные руны, которые повисли, светясь, и из них вырвались тонкие, алые нити, похожие на раскалённые проволоки. Они понеслись к Кэцзи, чтобы опутать его, сжечь его тёмную сущность. Он отбивался, но его движения были замедлены, а тени — вялыми. Каждая встреча с алым светом заставляла его вздрагивать, а по его коже проступали те самые багровые линии проклятий. Он отступал, и на его лице впервые за всё время я увидела не холодный расчёт, а яростное, животное напряжение борьбы за выживание. Двое других магов, те, что отбивали первую атаку, теперь повернулись ко мне. Они двигались плавно, синхронно, их костяные маски были обращены на меня пустыми глазницами. Я отскочила назад, на край тропы, где земля обрывалась в туманную бездну. Вариантов не было. Только драться. Первый маг сделал выпад жезлом, не для колющего удара, а чтобы коснуться. Я увернулась, чувствуя, как от пронесшегося в сантиметрах навершие веет неестественным жаром. Мой стилет блеснул, целясь в кисть, но маг отвёл руку с нечеловеческой скоростью, а второй в это время провёл жезлом по воздуху у моих ног. Из тумана взметнулись алые, похожие на лозу, щупальца, которые схватили мои лодыжки и потянули вниз. Я едва удержала равновесие, рубанула стилетом по щупальцам. Они рассеклись с шипением, брызнув чем-то тёплым и липким, но тут же стали отрастать снова. Бой стал хаотичным, кошмарным. Туман мешал видеть, магия искажала звуки. Я металась между атаками двух магов, полагаясь больше на инстинкты и свой «Глаз Тишины», который, к счастью, показывал мне слабые места в их магической ауре — точки, где защита тоньше. Я нанесла несколько ударов, один стилет вонзился в бок одного из магов. Он лишь глухо ахнул, но не упал. Из раны не хлынула кровь — вместо этого повалил густой, багровый пар. Он отступил на шаг, и его рана начала… затягиваться, будто его плоть была жидкой глиной. Отчаяние начало подкрадываться. Мы проигрывали. Кэцзи, отбиваясь от трёх, уже получил несколько ударов алыми нитями. Его плащ дымился, на щеке зиял страшный ожог, и он больше не мог создавать тени — только жалкие, рваные клочья тьмы. Он держался на чистой ярости и древней, нечеловеческой выносливости, но и они таяли. И тогда один из магов, сражавшихся со мной, нашёл момент. Пока я отбивала атаку второго, он резким, точным движением швырнул свой жезл, как копьё. Я увидела его поздно. Успела лишь слегка развернуться. Жезл не попал в сердце. Он вонзился мне в бок, чуть выше таза, с глухим, ужасным звуком разрывающейся плоти. Боль была ослепительной, белой и горячей. Я вскрикнула, потеряла равновесие и рухнула на колени. Жезл торчал из моего тела, его навершие светилось, и я чувствовала, как какая-то чужая, враждебная энергия начинает расползаться из раны, выжигая меня изнутри. Мир поплыл перед глазами. — МЭЙ! Это был не голос. Это был рёв. Рёв раненого зверя, в котором слились тысячи голосов — ярость, боль, ужас. Кэцзи, увидев меня падающей, словно взорвался. Он отбросил от себя алые нити, не обращая внимания на новые ожоги, которые они оставляли на его коже. Его глаза вспыхнули таким ярко-зелёным огнём, что он прожег туман вокруг. Но это был не свет надежды. Это была вспышка отчаяния. Маги, видя его ярость, сконцентрировались на нём, решив добить. Алые нити сплелись в плотную сеть, чтобы опутать его окончательно. И тогда Кэцзи сделал то, на что, казалось, у него уже не было сил. Он не стал атаковать. Он… обратился внутрь. Ко мне. Я лежала на холодных камнях, хватая ртом воздух, и чувствовала, как жизнь вытекает из меня вместе с тёплой кровью, пропитывающей одежду. И вдруг я ощутила не просто его присутствие. Я ощутила… призыв. Тягу. Как будто дверь, которую мы раньше лишь приоткрывали для передачи энергии, теперь распахнулась настежь. — Прости, — прозвучал его голос прямо у меня в голове, полный боли и какой-то странной нежности. — Другого выхода нет. И он использовал технику, о которой лишь упоминал — крайне опасную, запретную даже среди демонов его уровня. Технику временного слияния теней. Это не было просто слиянием аур или передачей силы. Это было… погружением. Моя тень и его тень, отбрасываемые тусклым светом сквозь туман, вдруг ожили, отделились от земли и устремились друг к другу. Они столкнулись не на земле, а где-то в пространстве, между нами, и… смешались. И мир перевернулся. Я не просто почувствовала его ярость и мощь. Я стала ею. Я ощутила чудовищный, всепоглощающий холод его сущности — холод вечной пустоты, голода, одиночества, растянувшегося на тысячелетия. Я услышала не просто голоса душ внутри него — я услышала их как свои собственные мысли, свои собственные воспоминания, свою собственную боль. Я увидела глазами, которых у меня не было, почувствовала кожей, которой не имела, жажду, которая была не моей. Это было ужасающе. Это было насилием над самой тканью моего «я». Меня разрывало на части, растворяло в этом древнем, тёмном океане сознания. Но в этом хаосе было и нечто иное. Не только голод и холод. Была яростная, почти животная, примитивная решимость. Защитить. Не дать умереть. Сохранить. Это не было мыслью. Это был инстинкт, глубже разума, сильнее голода. Он пылал в самом центре этой тьмы, как крошечная, но неистребимая звезда. Это желание защитить… меня. И в этот миг границы «я» — его и моего — действительно стёрлись. Я не знала, где заканчиваюсь я и начинается он. Боль от моей раны стала нашей общей болью. Его истощение — нашим общим истощением. Его ярость — моей яростью. А моя воля к жизни… стала искрой, которая разожгла его угасающую силу. Наше слившееся теневое существо, больше не привязанное к физическим формам, взревело — звуком, от которого задрожал туман, и каменная крошка посыпалась со скал. Оно было бесформенным, постоянно меняющимся сгустком тьмы, пронизанным зелёными прожилками энергии и алыми вспышками моей боли-нашей боли. Маги крови в первый момент замерли в недоумении, их безликие маски повернулись к этому новому явлению. А потом наше существо атаковало. Оно двигалось не так, как двигались бы мы по отдельности. Оно текло, как жидкая тень, обтекая атаки, просачиваясь сквозь магические барьеры, которые лопались, едва касаясь его смешанной, противоестественной природы. Щупальца тьмы, усиленные яростью и отчаянием, обвивали жезлы, гася их алый свет. Иллюзии, которые оно создавало (а кто их создавал — он, я или мы вместе?), были не просто картинками. Они были тактильными, вонзались прямо в сознание магов, заставляя их видеть своих собственных умерших, чувствовать их прикосновения, слышать их шёпот. Это был не бой. Это было избиение. Но избиение, стоившее нам невероятно дорого. С каждым движением, с каждой потраченной каплей силы я чувствовала, как наше слияние становится всё более глубоким, всё более опасным. Узор на моём запястье пылал огнём, и теперь тёмные линии поползли не только по моей руке, но и по моей шее, к лицу. Я чувствовала, как что-то чужое, холодное и древнее, проникает в самые глубины моей души, оставляя там свой неизгладимый след. А он… он, кажется, чувствовал обратное. Мои воспоминания, мои эмоции, моя человеческая боль — всё это вливалось в него, как яд, нарушая его демоническую цельность. Один за другим маги падали. Не от физических ран — их тела были крепки. Их ломала сама природа нашей атаки, этот хаотичный вихрь из демонической тьмы и человеческой агонии, смешанных в нечто третье, непредсказуемое и всесокрушающее. Один, сражённый видением, сорвал с себя маску, и под ней оказалось лицо, искажённое безумием, с глазами, полными крови. Он закричал и бросился в пропасть. Второго задушила его собственная тень, ожившая и восставшая против него. Третьего просто разорвало изнутри всплеском неконтролируемой энергии, когда его магия столкнулась с нашей. Когда последний маг рухнул, беззвучно захлёбываясь чёрным дымом, вырывавшимся из-под маски, наше слитое существо замерло. Сила, питавшая его, иссякла одномоментно. Слияние распалось с болезненным, рвущим душу звуком, будто отрывали кусок плоти. Я снова оказалась лежащей на камнях, вся в холодном поту, дрожащая, с жезлом, всё ещё торчащим в боку. Боль вернулась с утроенной силой. Кэцзи стоял на коленях в нескольких шагах от меня, его тело сотрясали судороги, изо рта текла чёрная, густая жидкость. Он с трудом поднял на меня взгляд. Его глаза были пустыми, выжженными. В них не было ни зелёного огня, ни даже привычной тьмы. Только шок и глубокая, вселенская усталость. Он пополз ко мне, преодолевая каждый дюйм с нечеловеческим усилием. Дополз, упал рядом, его пальцы, холодные как лёд, коснулись рукояти жезла. — Держись, — прошептал он, и его голос был разбитым, едва слышным. — Это… будет больно. Он обхватил жезл обеими руками и резко дёрнул. Мир взорвался белой болью. Я закричала, но звук застрял в горле. Затем я почувствовала, как его руки, всё ещё ледяные, но теперь ещё и дрожащие, прижались к моей ране. Не было света, не было магии в привычном смысле. Из его пальцев поползли тонкие, чёрные, как смоль, нити — его собственные тени, материализовавшиеся до плотности шёлка. Они вплетались в разорванную плоть, стягивая края раны, заменяя утраченную ткань, создавая временную, жуткую заплату из самой тьмы. Процесс был мучительным — каждая нить входила в тело с ощущением ледяного жала. Но кровотечение замедлилось, а затем и вовсе остановилось. Когда он закончил, он откинулся на спину рядом со мной, его грудь судорожно вздымалась. Мы лежали на холодных камнях, среди тел магов и клубов медленно рассеивающегося тумана, и просто дышали, пытаясь собрать в кучу осколки своих распавшихся «я». Я повернула голову и посмотрела на него. Он смотрел в белесое небо, и по его бледным щекам текли слёзы. Не человеческие слёзы, а что-то вроде жидкой тени, оставляющей на коже серые, пепельные следы. — Что… что это было? — выдохнула я, и мой голос был хриплым, чужим. — Конец, — прошептал он, не глядя на меня. — Или начало. Я не знаю. Я никогда… никогда не сливался так глубоко. Ни с кем. Это запретно. Это… стирает границы. Теперь часть меня — в тебе. А часть тебя… — он замолчал, сглотнув. — …во мне. Навсегда. Я посмотрела на свою руку. Узор теперь покрывал её почти полностью, чёрный и переливчатый, как крыло жука, и тонкие лучики дошли уже до ключицы. И он не просто болел. Он жил. Я чувствовала в нём слабую, отдалённую пульсацию — эхо его сердца? Его множественных сердец? И вместе с болью приходило странное, чуждое понимание — смутное ощущение того, что он чувствует. Глубокую, непроглядную пустоту. И в центре этой пустоты — яркую, режущую точку беспокойства. За меня. Мы не могли оставаться здесь. Но и встать не могли. Мы лежали, связанные теперь не просто договором или магической печатью, а чем-то гораздо более глубоким, более страшным и более прекрасным. Мы пережили слияние не только теней, но и душ. И вышли из этого другими. Сломанными. Изменёнными. Но — вместе. И пока мы лежали там, и туман медленно таял, открывая вид на окровавленную тропу и бездну внизу, я понимала одну вещь. Поводок порвался. Его больше не было. Была только эта новая, уродливая и неразрывная связь, сшившая нас воедино в горниле совместной боли и спасения. И теперь нам предстояло научиться жить с этим. Или умереть. Но уже не по отдельности.