Часть 55. Лицо отца

Старые сады были не просто заброшенными — они были забытыми. Деревья, когда-то подстриженные в причудливые формы, давно оправились от ножниц садовников и сплелись в дикие, угрожающие арки, сквозь которые едва пробивался багровый отсвет неба. Руины беседок тонули в колючем ежевичнике, а в заросших прудах чёрная вода стояла неподвижной, как расплавленное стекло. Я шла, почти ползла вдоль высокой внутренней стены, ощущая её шероховатую, холодную поверхность ладонями. Каждый шорох в кустах заставлял меня замирать, каждый отдалённый крик со стороны дворца заставлял сердце биться чаще. Холод, который я почувствовала раньше, теперь был явным физическим ощущением. Он шёл не слева, а скорее из-под земли, из самой сердцевины Западного крыла, будто где-то там открыли дверь в вечную зиму. И вместе с холодом тянулась та самая, знакомая до боли ниточка отчаяния. Отцовское. Оно было слабым, разорванным, но оно было здесь. Я нашла то, что искала, почти случайно, споткнувшись о скрытый под слоем мха и папоротников каменный люк. Он был небольшим, размером с мельничный жернов, с кованой железной скобой для подъема. Люк явно не использовался годами, если не веками. Но железная скоба была холодной на ощупь, а из щелей вокруг крышки сочился тот самый, леденящий воздух. Времени на раздумья не было. Я ухватилась за скобу, напрягла все силы — мышцы, кричавшие от усталости и напряжения, ци, которая только начала потихоньку возвращаться, — и потянула. Камень скрипнул, нехотя подавшись, и сдвинулся с места, открывая чёрную, квадратную пасть, из которой пахнуло запахом сырой земли, старого камня и… ладана. Слабого, но различимого. Лезть туда в этом тяжёлом платье было безумием. Я оторвала подол, оставив его висеть лохмотьями, и, не раздумывая больше, опустила ноги в провал. Под ногами нащупала ступеньки — крутые, высеченные в толще стены. Я начала спускаться. Лестница вела глубоко вниз. Темнота была абсолютной, лишь сверху пробивался слабый серый свет ночного неба. Я шла на ощупь, считая ступени, чтобы не сбиться. Двадцать. Тридцать. Пятьдесят. Воздух становился всё холоднее и тяжелее, а запах ладана — гуще, смешиваясь с другими ароматами — высушенных трав, металла, и чего-то сладковато-приторного, похожего на разлагающуюся плоть, но не совсем. Наконец ступени закончились. Я стояла на ровном каменном полу. Впереди виднелся слабый, мерцающий свет. Я двинулась на него. Коридор был низким, сводчатым, сложенным из грубого, неотёсанного камня. По стенам через равные промежутки горели факелы, но их пламя было странным — не жёлтым, а синевато-зелёным, и оно почти не давало тепла, лишь отбрасывало дрожащие, болезненные тени. Этот свет выхватывал из тьмы детали: на стенах виднелись фрески, но они были испорчены, замазаны чёрной краской или просто соскоблены, оставив после себя пятна, похожие на раны. Иногда проскальзывали сохранившиеся фрагменты: рука, протягивающая чашу, глаз в треугольнике, стилизованное пламя. Я шла, пригнувшись, сердце колотилось так громко, что, казалось, его эхо отражалось от стен. Холод пробирал до костей. А чувство — то самое, отцовское, — становилось всё острее. Оно было рядом. Коридор упёрся в тяжёлую дубовую дверь, окованную чёрным, матовым металлом. Она была приоткрыта, и сквозь щель лился тот же сине-зелёный свет, смешанный теперь с оранжевым отсветом живого огня. И доносился голос. Низкий, размеренный, знакомый. Голос лорда Цзинь Гуана. Я замерла, прижавшись к холодной стене у края двери, и заглянула внутрь. Комната была круглой, как внутренность башни или колодца. Высокий, конический потолок терялся в тенях. Стены были голыми, каменными, но по всему периметру, на специальных железных кронштейнах, горели десятки толстых восковых свечей. Их пламя было нормальным, жёлтым, но оно почему-то не рассеивало холод, а лишь подчёркивало его. И эти свечи стояли не просто так. Каждая была помещена в центр сложного, нарисованного прямо на полу магического круга. Круги переплетались, образуя гигантскую, запутанную мандалу, в центре которой стоял стул. На этом стуле сидел мой отец. Он был привязан к нему толстыми верёвками, пропущенными под мышками и вокруг груди. Его руки лежали на подлокотниках, ладонями вверх, и в каждую ладонь был воткнут тонкий серебряный штифт, от которого к полу тянулись тонкие, почти невидимые нити света. Его голова была запрокинута, глаза закрыты. Он был бледен как полотно, щёки ввалились, седые волосы, обычно аккуратно уложенные, висели грязными прядями. На нём была простая рубаха из небелёного холста, запачканная чем-то тёмным у ворота. Но он дышал. Грудь его медленно поднималась и опускалась. Он был жив. Вернее, его тело было живо. Лорд Цзинь Гуан стоял перед ним, спиной ко мне. Он был без парадного халата, в простой тёмной одежде, его руки были заложены за спину. Он смотрел на отца не как на врага или инструмент, а с тем же научным интересом, с каким разглядывал бы редкий минерал. — …и потому, Линь Чжэнь, сопротивление не только бесполезно, но и разрушительно для того остатка, что ты зовёшь своим «я», — говорил он спокойным, лекционным тоном. — Твоя душа разорвана. Большая её часть рассеяна, удерживаемая лишь моими чарами и привязкой к дочери. Но та кроха, что осталась здесь, в этом теле, упорствует. Зачем? Из чувства долга? Из любви к дочери? Это благородно. И потому я даю тебе выбор. Последний. Он сделал паузу, как бы ожидая ответа, которого не могло последовать. — Ты можешь продолжать цепляться за это жалкое подобие сознания, за эти обрывки воспоминаний. И тогда, когда твоя дочь сделает свой выбор — а она его сделает, я в этом уверен, — ты станешь свидетелем. Свидетелем того, как её привязанность к тебе превратится в орудие, которое сломает того, кого она теперь любит. Ты увидишь, как твоя боль и твоя любовь будут использованы, чтобы уничтожить последний шанс этого мира на… изменение. И после этого, когда их не станет, твоя искра погаснет. Навсегда. Без надежды на восстановление. Он обошёл стул, встал с другой стороны, склонившись, чтобы посмотреть в лицо отца. — Или… ты можешь помочь мне. Сознательно. Добровольно. Твоя воля, даже такая ослабленная, может стать катализатором. Если ты сам отдашь мне то, что от тебя осталось, если разрешишь мне завершить соединение твоей искры с магическим контуром… я обещаю тебе. Она будет жива. Она будет в безопасности. Не в роскоши, не в почёте, но жива. И свободна от прошлого. Я сотру её память о тебе, о твоём клане, о всей этой боли. Она начнёт новую жизнь. Чистую. Без груза. Это ведь то, чего ты хотел для неё, верно? Чтобы она была счастлива? В груди у меня всё сжалось в тугой, болезненный узел. Он предлагал отцу сделку. Ту же, что и мне, только ещё более чудовищную. Предать всё, что он отстаивал всю жизнь, ради призрачной безопасности для меня. Ради забвения. И тогда отец открыл глаза. Я замерла, затаив дыхание. Его глаза были теми же — карими, умными, глубокими. Но сейчас они были пустыми, как на призрачном мосту. В них не было осознания, лишь туманная поволока. Он смотрел сквозь лорда, в пустоту. Но губы его дрогнули. Сначала едва заметно, потом сильнее. Из горла вырвался хриплый, прерывистый звук, похожий на скрип несмазанных петель. — М… Мэй… Лорд наклонился ближе, его лицо озарилось интересом. — Да, Линь Чжэнь? Ты что-то хочешь сказать? О дочери? Отец медленно, с нечеловеческим усилием, повернул голову. Его взгляд скользнул по комнате, мимо лорда, и на секунду, казалось, остановился на том месте, где я стояла за дверью. Но нет, он не мог меня видеть. Это было совпадение. — Ло… ловушка… — прохрипел он, и каждое слово давалось ему мучительно. — ВСЁ… ловушка… Лорд улыбнулся — тонко, без тепла. — Разумеется. Вся жизнь — ловушка. Мы либо попадаемся, либо учимся ставить свои. — У… уходи… — отец выдохнул, и в его пустых глазах вдруг, на долю секунды, вспыхнула искра. Не боли. Не страха. Нечеловеческой, ледяной ярости. И… чего-то ещё. Любви? Предостережения? — У… убьют… связь… жизнь… к… к ней… Он говорил обрывками, но смысл был ясен. Он прорвался. Сквозь чары, сквозь боль, сквозь распад души. Он увидел суть. Узрел, что лорд намерен сделать со мной, с Кэцзи, используя его как инструмент. И он пытался предупредить. Даже таким, каким был. Это было больше, чем я могла вынести. Я сделала шаг вперёд, толкая дверь. Скрип железа прозвучал оглушительно громко в тихой комнате. Лорд обернулся. На его лице не было удивления. Было… удовлетворение. Как будто он этого и ждал. — А, вот и наша гостья. Вовремя. Мы как раз обсуждали тебя, дорогая. Я вошла в комнату, чувствуя, как холод пробирает до самых костей. Свечи замигали, будто от сквозняка. Магические круги на полу слабо засветились. — Отец… — вырвалось у меня, и я бросилась к стулу. Но лорд ловко преградил мне путь, встав между мной и отцом. Он не был вооружён, но от него исходила такая концентрация уверенности и власти, что я инстинктивно остановилась. — Не торопись, дитя. Нежные чувства понятны, но сейчас не время для объятий. Твой отец… в очень хрупком состоянии. Любое резкое движение, любое сильное эмоциональное потрясение может разорвать последние нити, что держат его здесь. Я смотрела на него через плечо, на бледное, застывшее лицо отца. Его глаза снова были закрыты, будто тот краткий прорыв истощил последние силы. — Что ты с ним сделал? — прошипела я. — Я дал ему выбор, — ответил лорд. — Как и тебе. И, кажется, он его сделал. Он предпочёл предупредить тебя, даже ценой ускорения собственного распада. Тронуто, не правда ли? Но, увы, его жертва напрасна. Потому что ты уже здесь. Он сделал шаг в сторону, обводя рукой комнату. — Видишь эти круги? Это не просто украшение. Это контур. Очень особый. Он привязывает жизнь этого тела к жизни того, кто стоит в эпицентре. А эпицентр… — он указал на точку на полу прямо перед креслом отца, — …это ты. Вернее, он настроен на твою жизненную силу, на твою душу. Если ты покинешь эту комнату, если ты умрёшь, или даже если просто разорвёшь связь с этим местом магическим образом… цепи ослабнут. И его душа, то, что от неё осталось, рассыплется окончательно. Безвозвратно. Ледяная пустота разлилась у меня внутри. Так вот в чём заключалась его «особая клетка». Он привязал отца ко мне. Сделал меня его якорем и одновременно его палачом. — Зачем? — выдавила я. — Чтобы я не сбежала? — Чтобы ты сотрудничала, — поправил он мягко. — Чтобы ты поняла, что любая попытка сопротивления, любое неповиновение… убивает его. Медленно или быстро — зависит от тебя. Ты можешь позвать своего демона. Ты можешь приказать ему сдаться. Или… ты можешь наблюдать, как твой отец умирает в муках, которые даже ты не можешь себе представить. Выбор, как всегда, за тобой. Он подошёл к стене, где на небольшом каменном алтаре лежал тот самый чёрный камень, что был в моих покоях. Он положил на него ладонь. — Но прежде чем ты решишь… взгляни. Увидь, что ждёт его, если ты выберешь неправильный путь. Камень вспыхнул. Не молочным светом, как раньше, а кроваво-багровым. И этот свет проецировался в воздух, создавая объёмное, жутко детализированное изображение. Я увидела отца. Не привязанного к стулу. Он стоял в центре лаборатории лорда, той самой, в горах. Вокруг него в прозрачных саркофагах плавали другие души — искажённые, кричащие в безмолвии. А к самому отцу были подключены десятки трубок и щупалец из того же чёрного металла. По ним пульсировал багровый свет. Его лицо было искажено невыразимой агонией, рот открыт в беззвучном крике. И я чувствовала это. Чувствовала каждый момент этой пытки, каждое растяжение, каждый разрыв того, что когда-то было душой. — Нет! — вскрикнула я, зажмуриваясь, но образ проникал прямо в мозг. — Выключи это! — Это не иллюзия, Мэй, — голос лорда звучал спокойно, почти сочувственно. — Это возможное будущее. Если ты откажешься сотрудничать, я не стану просто разрывать связь. Я использую его остатки. Включу в свою коллекцию. Он станет источником энергии, криком в моей симфонии власти. И это будет длиться… очень, очень долго. И ты будешь знать, что это ты отправила его в этот ад. Образ погас. Я стояла, дрожа всем телом, слёзы текли по моим щекам, смешиваясь с потом и пылью. Я смотрела на отца. На его тихое, безжизненное лицо. Вспоминала его руки, поправляющие мне прядь волос. Его голос, читающий мне старые легенды перед сном. Его гордую, печальную улыбку в день моей первой казни, когда он сказал: «Помни, дочь. Наше ремесло — не убийство. Это возвращение гармонии. Мы — последние врата.» А теперь он был последним врагом в моей личной войне. Врагом, которого я должна была убить своим неповиновением или предать своим согласием. Лорд наблюдал за мной, его глаза блестели в свете свечей. Он ждал. Ждал, когда боль и чувство вины сломят меня. Я медленно выдохнула, пытаясь загнать обратно рыдания, которые подкатывали к горлу. Я стерла слёзы тыльной стороной ладони, оставив грязные полосы на лице. Я подняла голову и посмотрела не на лорда, а прямо на отца. — Папа… — прошептала я. — Ты слышишь меня? Его веки дрогнули. Снова. С усилием он приоткрыл глаза. На этот раз в них не было пустоты. Была мука. Невыносимая, всепоглощающая мука от того, что он видел и слышал. И что-то ещё. Остаток воли. Той самой, что заставило его прошептать предупреждение. — Прости меня… — сказала я, и голос мой был тихим, но твёрдым, как сталь. — Я не могу… я не могу сделать то, что он просит. Я не могу предать его. И я не могу позволить ему использовать тебя, чтобы сломать меня. Ты… ты всегда учил меня, что долг палача — нести последнюю милость. Даже если это тяжело. Даже если это больно. Я видела, как понимание медленно проступает в его мученических глазах. Он кивнул. Едва заметно. И в этом кивке было больше, чем в тысяче слов. Было согласие. Была гордость. Была любовь. — Нет! — резко сказал лорд, и в его голосе впервые прозвучала не просто холодная ярость, а почти что паника. Он понял, к чему я клоню. — Ты не посмеешь! — Мой отец, — сказала я, глядя уже на лорда, — предпочёл бы достойную смерть, чем быть оружием против своей дочери и против империи, которой он служил. А я… я уже сделала свой выбор давно. В тот день, когда не опустила клинок на Шэн Ли. В тот день, когда пошла за Кэцзи. Я выбрала сторону. И теперь я должна защитить её. Даже если цена… — голос мой дрогнул, но я заставила себя продолжать, — …даже если цена — это ты, папа. Я повернулась к отцу. Слёзы снова навернулись на глаза, но я не позволила им упасть. — Прости меня. За всё. Линь Чжэнь смотрел на меня. И в его глазах не было ни упрёка, ни страха. Только та же бесконечная печаль и… облегчение. Облегчение от того, что пытка, что внешняя, что внутренняя, наконец закончится. Он снова кивнул, и губы его сложились в подобие улыбки. Той самой, старой, доброй, папиной улыбки, которую я помнила с детства. А потом он закрыл глаза. И сделал то, на что, казалось, у него не было сил. Он сконцентрировал всю ту крошечную, уцелевшую искру воли, что пробилась сквозь чары. Не чтобы выжить. Чтобы умереть. Чтобы разорвать петлю. Я почувствовала это — как резкий, болезненный толчок в самой глубине нашей с Кэцзи связи, там, где тлела спасённая искра отца. И одновременно — как магический контур в комнате вспыхнул ослепительно-белым светом. Свечи погасли разом. Нить света, тянувшаяся от серебряных штифтов в его ладонях к полу, оборвалась. Лорд Цзинь Гуан вскрикнул — не от боли, а от ярости, от бешенства, что его расчёт, его идеальный план, рухнул из-за непредсказуемой человеческой воли к самопожертвованию. Тело Линь Чжэня на стуле обмякло. Голова бессильно упала на грудь. Но прежде, чем это произошло, его губы шевельнулись в последний раз. И я, стоя в двух шагах, сквозь грохот рушащейся магии и рёв лорда, разобрала последний шёпот: «Горжусь тобой. Теперь… беги и живи.» А потом от его тела, от стула, от всей комнаты стало исходить мягкое, золотистое сияние. Не яркое, не ослепительное. Тёплое. Как свет утреннего солнца. И в этом свете его черты на мгновение стали такими, какими я помнила — спокойными, мудрыми, любящими. А потом тело начало рассыпаться. Не в пепел, не в прах. В миллионы сверкающих, золотистых пылинок, которые медленно поднялись в воздух, кружась в последнем, тихом танце, и стали растворяться, уносимые невидимым ветром. Он не просто умер. Он освободился. Окончательно. Навсегда. Я стояла, не в силах пошевелиться, смотря, как исчезают последние искры того, кто дал мне жизнь, научил меня всему, что знал, и в конце концов отдал последнее, что у него было, чтобы дать мне шанс. А потом свет погас. В комнате остались лишь тлеющие угли свечей, потухшие магические круги и я — стоящая над пустым стулом с разорванными верёвками. И лорд Цзинь Гуан, чьё лицо теперь было искажено не маской учёного или аристократа, а голой, неприкрытой ненавистью. — Ты… — прошипел он, и в его голосе звучало что-то почти нечеловеческое. — Ты уничтожила его! Своими руками! Ты убила своего отца! — Нет, — сказала я, и мой голос был пустым, как эхо в заброшенном колодце. Я чувствовала огромную, зияющую дыру в груди, но вместе с ней — странное, леденящее спокойствие. Боль придёт позже. Сейчас нужно было выжить. — Это ты убил его. Своими экспериментами, своей жаждой власти. Я лишь… дала ему уйти достойно. Как и подобает главе клана Линь. Он заскрежетал зубами, его руки сжались в кулаки. И вокруг него, в самой воздухе, загудело. Стены комнаты, потухшие магические круги, начали слабо светиться багровым светом. Он активировал что-то. Резервную систему. Ловушку внутри ловушки. — Тогда умри вместе с ним! — взревел он. И в этот момент с потолка, из самого камня, сорвалась гигантская, свинцовая решётка, чтобы захлопнуться надо мной, отрезав путь к двери. Но я была уже в движении. Не к двери. К алтарю с чёрным камнем. Я не думала. Я действовала на чистом инстинкте. Я схватила камень — он был ледяным и тяжёлым — и изо всех сил швырнула его не в лорда, а в самый центр самого большого магического круга на полу, туда, где сходились все линии. Камень ударился о камень с сухим треском. И ничего не произошло. Лорд усмехнулся, поднимая руку, с которой уже струились багровые нити энергии. — Наивная девочка. Камень — лишь фокус. Настоящий источник… Он не договорил. Потому что в этот момент из-за его спины, из самой тени, в которую превратился пустой стул, вырвался сгусток абсолютной тьмы. Не тени. Не магии. А того, что было их противоположностью и источником одновременно. Из тьмы вытянулась бледная, длиннополая рука и схватила лорда за горло. И в комнате, леденящим шёпотом, прозвучал голос, от которого кровь застыла в жилах: — Ты тронул то, что было моим. Теперь пора платить.