Часть 59. Сердце во тьме

Тишина после падения «Ошейника Покорности» была обманчивой. Она длилась всего несколько вздохов — время, за которое мы с Кэцзи, опираясь друг на друга, смогли подняться на ноги среди обломков и пепла. Потом снаружи, из дворцовых коридоров и с верхних этажей, донёсся нарастающий гул. Не паника уже, а организованный шум. Команды. Топот множества ног. Звяканье оружия. Система лорда рухнула, но структура, которую он выстроил — дворцовая стража, его маги, административный аппарат — ещё жила. И теперь, лишившись центрального управления, она металась, пытаясь понять, что произошло, и найти виноватых. А виноваты, по их мнению, были очевидны: мы. Кэцзи стоял, тяжело опираясь на обломок каменной колонны. Его дыхание было хриплым, прерывистым. Тени вокруг него едва шевелились, жидкие и обессиленные. Он посмотрел на меня, и в его глазах, помимо усталости и боли, читалась ясная, холодная оценка ситуации. — Они идут. Много. Организованно. Без лорда — хаотично, но с яростью тех, кто потерял хозяина и ищет, на ком сорвать злость. — Он кивнул в сторону пролома в потолке, откуда уже доносились крики: «В Западном крыле!», «Найти их!». — Мы не можем драться. У меня… — он сжал кулак, и тени попытались сгуститься, но рассыпались, как дым, — …у меня почти ничего не осталось. А ты… — Я тоже не в лучшей форме, — закончила я за него, ощупывая ребро, которое ныло при каждом вдохе. Я была в лохмотьях, вся в ссадинах, с пустой, выжженной изнутри душой. Но мысль о том, чтобы сдаться, чтобы всё это было напрасно, даже не возникала. — Нам нужно уходить, — сказал Кэцзи. — Но пути назад нет. Коридор завален… и кишит солдатами. Выход наверх — прямо в их объятия. — Ты говорил, что чувствуешь пустоты, — напомнила я. — Старые ходы. — Чувствовал, — поправил он, с горечью глядя на свои дрожащие руки. — Пока контур не попытался выжать из меня всё. Сейчас… моё восприятие заглушено. Как будто я оглох и ослеп. Я могу пробить стену, но не знаю, куда ведёт пролом. Можем вырыть себе могилу или попасть в ещё худшую ловушку. Шум приближался. Уже можно было разобрать отдельные голоса, отдающие приказы: «Окружить!», «Магов вперёд!», «Живыми или мёртвыми — неважно!» Я оглядела разрушенную комнату. Багровые линии потухли, но слабое золотистое свечение там, где я касалась пола, ещё тлело. Эхо отца. Эхо его жертвы. И идея, безумная и отчаянная, как всё в этот вечер, оформилась в моей голове. — Система питалась от душ, — сказала я быстро. — Лорд использовал их как батарейки. Но когда контур разрушился… куда делась эта энергия? Она просто рассеялась? Кэцзи нахмурился, его взгляд стал аналитичным. — Нет. Магия, особенно такого уровня, не исчезает бесследно. Она… возвращается в источник. Или перераспределяется. — Он посмотрел на пепел, оставшийся от лорда, на потухшие круги. — Источников было много. Заключённые души в других частях дворца. Сам лорд, связанный с системой. И… — он перевёл взгляд на меня, — …твой отец. Его жертва стала спусковым крючком, но и частью цепи. — Значит, энергия где-то здесь, — заключила я. — Распыленная, хаотичная, но… живая. И если система могла её использовать для подавления… — …то теоретически её можно использовать и для чего-то иного, — закончил он, и в его глазах вспыхнула искра понимания, смешанная с ужасом. — Но, Мэй, это безумие. Это чуждая, искажённая энергия, смесь боли, страха и насильственного подчинения. Попытка взять её под контроль… это всё равно что пытаться выпить море. Она сожжёт тебя изнутри. Или превратит в нечто… похожее на него. — Он кивнул на пепел. — Но у нас есть кое-что, чего не было у него, — сказала я, поднимая руку и глядя на тусклый, но всё ещё тёплый узор на запястье. — Наша связь. Она… другая. Она не для подчинения. Она для… обмена. И у нас есть это. — Я ткнула пальцем в слабое золотое свечение на полу. — Чистый импульс. Не насилие. Любовь. Добровольный отказ. Может… может он станет фильтром? Или проводником? Кэцзи смотрел на меня, и я видела в его глазах борьбу. Борьбу между желанием защитить меня от этой безумной идеи и пониманием, что другого выхода нет. Борьбу между древним страхом потерять контроль и новой, хрупкой надеждой. — Даже если это сработает, — прошептал он, — тебе придётся пропустить через себя эту энергию. Тысячи душ. Их боль, их страх. Даже очищенные… это будет невыносимо. — А если не попробовать, мы умрём здесь, — ответила я просто. — Или они нас захватят. И всё, за что мы боролись, всё, за что умер отец… всё это будет напрасно. Я не могу этого допустить. Шум у входа в коридор стал оглушительным. Уже слышался лязг оружия о щиты, уверенные шаги. Их было много. Кэцзи зажмурился. Когда он открыл глаза, решение было принято. — Хорошо, — сказал он, и его голос был твёрдым, каким я не слышала его никогда. — Но не ты. Я. Я — проводник. Моя природа… я создан для поглощения. Я могу взять этот хаос, пропустить через себя, попытаться направить. А ты… ты будешь якорем. Ты будешь держать меня здесь, в реальности, с помощью нашей связи. Чтобы я не потерялся в этом потоке. Чтобы я помнил… зачем это делаю. Это было ещё более безумно. Он был на грани истощения. Ещё одна порция чужой, мучительной энергии могла стереть последние остатки его личности. — Нет, — возразила я. — Ты и так едва держишься. Если ты возьмёшь это на себя… — Если ты возьмёшь, ты умрёшь, — резко перебил он. — В лучшем случае. В худшем — сойдёшь с ума. У меня… у меня есть опыт. Я знаю, как это — нести в себе чужие крики. Пусть и не в таких масштабах. И у меня есть ты. Чтобы вернуться. Он подошёл ближе и взял меня за руку. Его пальцы были ледяными, но крепкими. — Это должен быть я, Мэй. Это мой долг. Перед тобой. Перед ним. Перед всеми, кого я… поглотил когда-то. Позволь мне попытаться использовать эту проклятую силу не для того, чтобы брать, а чтобы… вернуть. Хотя бы часть. Я смотрела в его глаза и видела там не демона, не тень, а того самого измученного экзорциста, которого он показывал мне в Зеркале Бездны. Того, кто принял в себя демона и невинную душу, чтобы сохранить хоть что-то. И теперь он готов был принять в себя море боли, чтобы дать нам шанс. Слёзы снова подступили к горлу, но я сглотнула их. — Как? — спросила я тихо. — Через нашу связь, — сказал он. — Но наоборот. Я… откроюсь. Полностью. Впущу остаточную энергию системы в себя. А ты… ты будешь держать другой конец нити. Ты будешь напоминать мне, кто я. Где я. И… — он запнулся, — …и зачем я это делаю. Если почувствуешь, что я тону… что теряю себя… отсеки связь. Спасайся. — Ни за что, — выдохнула я. — Мэй, это приказ, — сказал он, и в его голосе впервые прозвучала не просьба, а настоящая команда. — Если я стану угрозой для тебя… ты должна будешь бежать. Обещай мне. Я молчала, глядя на него. Из коридора уже доносились крики: «Здесь! В разрушенном зале!» — Обещай! — повторил он, сжимая мою руку. — Обещаю, — прошептала я, хотя в душе знала, что не сдержу этого слова. Не смогу. Он кивнул, как будто поверил. Потом отпустил мою руку и отошёл в самый центр комнаты, туда, где сходились потухшие линии магических кругов и где слабо светилось золотое эхо. Он сел на пол, скрестив ноги, закрыл глаза. Его лицо стало маской сосредоточенности. — Отойди к стене, — сказал он, не открывая глаз. — И будь готова. Я отступила, прижавшись спиной к холодному, шершавому камню. Сердце колотилось где-то в горле. Я смотрела на его бледную, неподвижную фигуру и молилась всем забытым богам, в которых когда-то верил мой клан, чтобы это сработало. Чтобы он выжил. Кэцзи сделал глубокий вдох и выдох. Потом разомкнул ладони и положил их на пол, прямо на золотистый след. И начал. Сначала ничего не происходило. Потом от его рук по потухшим багровым линиям поползла лёгкая дрожь. Камень под ним начал слабо светиться — не багровым, а грязно-серым, мерцающим светом. Воздух снова загудел, но на этот раз звук был другим — не мощным, организующим гимном, а хаотичным визгом, скрежетом, плачем. Это были голоса. Тысячи голосов. Обрывки молитв, проклятий, детского смеха, предсмертных стонов. Вся боль, весь страх, всё отчаяние душ, что питали систему, вырвалось на свободу и теперь тянулось к единственному открытому проводнику — к нему. Кэцзи вздрогнул. Его тело напряглось, как струна. По бледной коже побежали тёмные, извилистые прожилки, похожие на корни. Он закусил губу, чтобы не закричать, но из его горла всё равно вырвался сдавленный стон. Я сделала шаг вперёд, но он, словно почувствовав это, резко покачал головой, не открывая глаз. «Стой», — говорил этот жест. Энергия входила в него. Я видела это — как серый, мерцающий свет впитывался через его ладони, поднимался по рукам, заполнял грудь. Его тени, до этого вялые, вдруг вздыбились, стали огромными, бесформенными, в них мелькали лица, руки, рты, открытые в беззвучном крике. Он становился сосудом. Сосудом для целого моря страдания. И он держался. Его дыхание стало резким, прерывистым, но он сидел, выпрямив спину, его челюсти были сжаты так, что, казалось, зубы вот-вот раскрошатся. Он собирал эту разрозненную, безумную силу, пытаясь сжать её, контролировать хоть как-то. Но её было слишком много. Прожилки на его коже становились темнее, толще, начинали пульсировать. Его тени начали биться в конвульсиях, хлестать по воздуху, по обломкам. Он закачался. «Якорь», — вспомнила я. Я закрыла глаза и всей силой воли ухватилась за связь на запястье. Узор ответил мгновенным, почти болезненным жаром. Я не пыталась проникнуть в его сознание — оно сейчас должно было быть адом. Я просто… напоминала. Я посылала в связь образ за образом. Пещера в горах. Его рука, протягивающая мне стилет. Его вопрос: «Готова?» Костёр после бамбуковой рощи. Его пальцы, едва касающиеся узора на моём запястье. Его голос, объясняющий сигналы. Мост через Пропасть. Его спина передо мной, когда он принимал на себя муки отца. Его взгляд, полный вопроса и готовности. И сейчас. Сидящий в центре бури, принимающий в себя ад, чтобы дать нам шанс. Я посылала не слова. Я посылала чувство. Тот самый «некрасивый», неудобный, человеческий клубок эмоций, который связывал меня с ним. Привязанность. Доверие. Благодарность. И что-то ещё, чему я не могла дать имя, но что было сильнее страха, сильнее боли, сильнее самой смерти. Связь на запястье горела, как раскалённый металл. Я чувствовала, как по ней, помимо моих посланий, течёт обратный поток. Холод. Боль. Хаос. Обрывки тех самых тысяч криков. Они врывались в меня, царапая сознание, пытаясь затопить. Но я держалась. Я была якорем. Я не могла позволить себе утонуть, потому что если я утону, он утонет наверняка. Я открыла глаза. Кэцзи всё ещё сидел, но теперь его фигура была почти не видна за клубящимся вихрем серой энергии и бьющихся, искажённых теней. На его лице, мелькавшем в разрывах, я видела гримасу нечеловеческих мук. Но его глаза были открыты. И они смотрели на меня. В них не было пустоты. Была борьба. Яростная, отчаянная борьба за то, чтобы остаться собой. Он кивнул мне. Едва заметно. И медленно, с титаническим усилием, поднял одну руку от пола. Пальцы его сложились в странный, изломанный жест — не магический знак, а скорее символ, понятный только нам двоим. Напоминание о наших сигналах. «Я здесь. Держусь.» И тогда он направил собранную, кипящую внутри него энергию не в себя дальше, а наружу. Но не атакой. Он направил её в стены. В пол. В самую структуру камня вокруг нас. Комната снова задрожала. Но на этот раз не от разрушения. Камень под его ладонями начал… таять. Не плавиться от жара, а становиться податливым, жидким, как густая грязь. И в этом размягчённом камне он начал формировать проход. Не раскалывая, не взрывая. Перестраивая. Каменная масса расступалась перед направленной волной энергии, образуя гладкий, круглый туннель, уходящий вглубь, под углом вниз. Он использовал хаотичную силу системы, чтобы не разрушать, а творить. Пусть и временно, пусть и такой ужасной ценой. Туннель углублялся. Метр. Два. Пять. Он вёл куда-то во тьму, но в его глубине чувствовался сквозняк — запах сырости, плесени, свободы. Старая дренажная система, подземная река, что-то в этом роде. Но цена… цена росла. Тело Кэцзи стало прозрачным на глазах. Сквозь кожу были видны тёмные, бурлящие потоки энергии, его кости светились призрачным серым светом. Его тени начали рваться, отрываться клочьями и растворяться в воздухе. Он терял субстанцию. Он сжигал себя, чтобы направлять этот чудовищный поток. — Хватит! — закричала я, не в силах больше это выносить. — Достаточно! Мы можем пройти! Он покачал головой. Его губы шевельнулись, но голос не шёл — лишь поток энергии вырывался из его горла. Он указывал на туннель жестом, который говорил: «Иди». Из коридора наконец ворвались первые солдаты. Они замерли на пороге, увидев сцену апокалипсиса: бледного, светящегося изнутри демона, творящего туннель в камне, и меня, стоящую у стены. Один из них, маг в багровых одеждах, поднял жезл, его лицо исказилось ненавистью. Кэцзи, не оборачиваясь, сделал отмахнувшийся жест свободной рукой. Волна серой энергии рванула от него, не целенаправленно, а как побочный выброс. Она ударила в солдат и мага. Те не успели вскрикнуть. Их тела на мгновение засветились изнутри тем же серым светом, а потом… рассыпались. Не в пепел. В пыль. Мелкую, сухую, серую пыль, которая осела на пол. Остальные отшатнулись в ужасе. Но этот выброс стоил Кэцзи последних сил. Он рухнул вперёд, выронив руки из формируемого туннеля. Энергия, которую он ещё не успел направить, вырвалась на свободу короткой, ослепительной вспышкой, опалив стены и осыпав нас градом горячих каменных крошек. Туннель был готов. Глубиной метров в десять, ведущий куда-то вниз, в сырую тьму. Тишина. Давление энергии спало. Голоса умолкли. В комнате стоял лишь запах озона, гари и смерти. Кэцзи лежал неподвижно. Его форма была почти невидимой, полупрозрачной, как призрак. Закрыв глаза, можно было бы не заметить его. Я бросилась к нему, падая на колени рядом. — Кэцзи! Я коснулась его плеча. Мои пальцы прошли сквозь него, как сквозь холодный туман. Лишь слабая плотность, намёк на субстанцию. Его глаза были закрыты. Он не дышал. Вернее, у него не было лёгких, чтобы дышать, но и той вибрации жизни, что я всегда чувствовала в нём, почти не осталось. Только слабый, леденящий холод и едва уловимая пульсация в самом центре того, что когда-то было его существом. Он не был мёртв. Он был… израсходован. Распылен. Как свеча, сгоревшая до самого основания фитиля, от которой осталась лишь тёплая лужица воска и память о свете. Снаружи снова послышались осторожные шаги. Солдаты, оправившись от шока, снова шли. Их было много. А у меня… у меня был туннель в неизвестность и призрак того, кто был моей силой, моей защитой, моей… чем-то большим. Я посмотрела на его бледное, прозрачное лицо. На губы, сжатые в последнем усилии. На моё запястье, где узор был теперь не тёплым, а холодным, как лёд, но всё ещё целым. Связь ещё была. Тонкая, как паутинка, но была. Я наклонилась и обняла его. Не тело — его не было. Я обняла саму его сущность, ту холодную, разрежённую ауру, что ещё держалась вместе. — Я обещала, — прошептала я ему в несуществующее ухо. — Не оставлять. Никогда. И, собрав последние силы, я подняла эту почти невесомую, но бесконечно тяжёлую ношу на руки. Его форма обвилась вокруг меня, как прохладный ветерок, став частью моего собственного израненного тела. Я встала, пошатываясь, и, не оглядываясь на входящих в зал солдат, шагнула в тёмный, сырой туннель, который он создал ценой самого себя. Темнота поглотила нас. А за спиной остался гул голосов, крики «Стой!», и хлюпающий звук — кто-то из магов, наверное, пытался запечатать проход, но камень, перестроенный силой тысячи душ, уже начинал медленно, неотвратимо обваливаться, засыпая вход в наше последнее убежище. Я шла вперёд, неся его холод внутри себя, чувствуя, как по тонкой нити связи тянется слабый, слабый импульс. Не слова. Не образ. Просто присутствие. И обещание. Он ещё был здесь. И пока он был здесь, я не сдавалась. Мы шли вниз, навстречу тьме, сырости и призрачному шансу на спасение. Дворец, империя, весь этот кошмарный мир оставался позади. Впереди было только неизвестность. И мы.