Часть 64. Подарок отца

Шань вернулась на седьмой день, как и обещала, с новым мешком припасов и лицом, ещё более замкнутым и сосредоточенным, чем обычно. Она сразу отметила перемены в нас — не физические, а те, что были видимы лишь для её охотничьего взгляда: менее разобщённую позу, чуть более живой взгляд, следы от совместных тренировок в виде потрёпанных свитков с новыми пометками на полях. Мы рассказали ей о нашем решении. О поиске «третьего пути». О необходимости дневников отца. О самоубийственной идее проникновения в Запретный Храм. Она слушала молча, расставляя на каменном полу принесённые припасы: свежий хлеб, сыр, сухофрукты, новые свечи. Когда мы закончили, она не сразу заговорила, а поднесла к губам чашку с чаем, который сварила на крошечной походной горелке. — Значит, решили умереть красиво, — наконец произнесла она, и в её голосе не было ни одобрения, ни порицания. Констатация. — Забраться в самую пасть дракона, чтобы вырвать у него из-под языка нужную бумажку. Романтично. Глупо. Но других вариантов, по факту, нет. — Есть идеи, как сделать это менее глупо? — спросил Кэцзи. Он сидел, поджав ноги, его поза была расслабленной, но глаза, пристально смотревшие на Шань, выдавали предельную концентрацию. — Несколько, — кивнула она. — Первая и главная — вы не готовы. Никак. Даже с вашей новой… синхронностью. Защиты Храма рассчитаны на армии. На лучших магов империи. На вас двоих, даже если вы будете двигаться как одно существо, просто размажут по стенам в первые пять минут. Вам нужно время. И не дни. Недели. Месяцы, чтобы восстановить силы и отточить вашу связь до уровня оружия. А не просто парного трюка. — У нас нет месяцев, — возразила я. — Лорд не будет ждать. Он ищет Кэцзи. С каждым днём его сеть становится гуще, а защита Храма — сильнее. — Верно, — согласилась Шань. — Поэтому вторая идея — найти то, что уравняет шансы. Или даст такое преимущество, что можно будет проскочить, как нож через масло. — Например? — я потянулась к чашке с чаем, согревая о неё ладони. — Например, альтернатива «Ножу». — Шань отпила свой чай и посмотрела на меня пристально. — Ты говорила о третьем пути. Ритуал разделения требует трёх компонентов. Но что, если есть четвёртый? Не для разрезания, а для… зашивания? Стабилизации? Мы с Кэцзи переглянулись. Эта мысль не приходила нам в голову. Мы так сосредоточились на проблеме «как резать», что не подумали о том, «что делать после». — В свитках об этом нет ни слова, — заметил Кэцзи. — Потому что большинство тех, кто занимался разделением, либо не заботились о последствиях для «материала», либо считали, что после разделения каждая часть сама собой стабилизируется, — отчеканила Шань. — Но твой случай уникален, Кэцзи. Ты не просто сросшиеся души. Ты — конструкт. Ловушка, внутри которой смешаны воля демона, душа невинного и, вероятно, отголоски других. Разрезать это — всё равно что разрезать живой нервный узел. Нужно не просто разделить. Нужно аккуратно изолировать каждую нить и… закрепить её на новом месте. Иначе они либо расползутся, либо снова спутаются, либо умрут. — И где мы найдём такой… изоляционный материал? — спросила я, чувствуя, как в груди начинает теплиться слабая, безумная надежда. — Магический пластырь? — Не пластырь, — поправила Шань. — Основа. Что-то, что может выступить матрицей для перераспределённого сознания. В архивах я наткнулась на упоминания о древних техниках «духовного ткачества». Маги-ремесленники умели создавать из особых материалов проводники для душ, оболочки, даже целые временные вместилища. Но рецепты утеряны. Ингредиенты — мифические. — Значит, тупик, — пробормотал Кэцзи, но в его голосе не было разочарования, лишь привычная усталость от ударов судьбы. — Не совсем, — Шань отложила чашку и вытащила из внутреннего кармана плаща небольшой, плотно свёрнутый клочок пергамента. — Я не смогла найти рецепт. Но я нашла упоминание о возможном источнике. Одно-единственное, в манускрипте по астральной картографии. Автор, описывая «тончайшие материи мироздания», обмолвился, что самая прочная и в то же время самая эластичная из них — «пряжа, что ткут духи-пауки на краю мира из последних лучей умирающих звёзд». Легендарный «Шёлк Небесной Паучихи». Я затаила дыхание. Это звучало как сказка. Безнадёжная, прекрасная сказка. — И где этот «край мира»? — спросил Кэцзи, и в его вопросе сквозило здоровое, убийственное скептицизмом. — Согласно тому же манускрипту, последнее известное место, где видели подобный материал, — Заброшенная Обсерватория на Пике Стонущих Ветров, — ответила Шань, не обращая внимания на его тон. — Там, на самой высокой точке горного хребта к северу от столицы, несколько веков назад пытались построить башню для наблюдения за астральными течениями. Проект провалился — место оказалось… нестабильным. Духовно. Но ходят слухи, что строители нашли там нечто. Клубок света, который невозможно было разрезать или разорвать. Его забрали с собой, но на обратном пути вся экспедиция пропала. Предполагается, что клубок остался там, в руинах. — Слухи. Легенды. Пропавшие экспедиции, — подытожил Кэцзи, проводя рукой по лицу. — Это даже не тонкий намёк, Шань. Это гадание на кофейной гуще. — У тебя есть что-то более осязаемое? — парировала она, и в её глазах вспыхнул знакомый стальной огонёк. — Дневники твоего отца — в Храме, куда не пробраться. Силы — на нуле. Время — против нас. Я предлагаю единственную гипотезу, которая хоть как-то связана с практикой духовного ткачества. Да, это риск. Но это риск путешествия в горы, а не штурма цитадели самого могущественного мага империи. Решайте. Она встала, отряхнула колени и начала раскладывать на одной из циновок принесённую еду, давая нам время на обдумывание. Запах свежего хлеба и копчёного сыра заполнил пещеру, такой земной и такой невероятный среди наших мистических дилемм. Я смотрела на пергамент в её руках, на строгие, уверенные черты её лица. Шань не была фантазёркой. Если она считала этот путь хоть сколько-нибудь возможным, значит, были какие-то основания. Пусть зыбкие. Пусть смутные. — Мне нужно подумать, — сказала я тихо. — Не о путешествии. О… о другом. О том, что сказал отец. Когда-то. Они оба посмотрели на меня. — Что именно? — спросил Кэцзи. — Не слова, — я покачала головой, пытаясь ухватить ускользающее ощущение. — Принцип. Он всегда говорил, что наш дар — видеть смерть — это только одна сторона. Что настоящая сила клана Линь была в видении… связей. Нитей, что соединяют всё. Живое с мёртвым. Прошлое с будущим. Боль с исцелением. Он говорил: «Любой узел можно разрубить. Но мастер не рубит. Он развязывает. А если нельзя развязать… он находит новую нить, чтобы перевязать крепче». Слова отца, всплывшие из глубин памяти, прозвучали в каменной тишине с такой ясностью, будто он стоял здесь, рядом. Я почувствовала, как по спине пробежали мурашки. — «Нить, чтобы перевязать», — повторила Шань, и в её глазах загорелся азарт охотника, учуявшего след. — Это… это почти прямое указание. Не на технику, а на философию. Ты права, Мэй. Мы искали, как резать. А нужно искать, как перевязать. — Но для этого нужна нить, — сказал Кэцзи. Его скепсис поутих, уступив место задумчивости. — И если легенды хоть отчасти правдивы… то Шёлк Небесной Паучихи мог бы быть такой нитью. Чем-то, что не рвётся. Что может удержать даже самые хрупкие осколки души. Решение созрело во мне медленно, как тяжёлый, спелый плод. — Я должна попытаться, — сказала я. — Не просто принять эту идею. Я должна… почувствовать её. Понять, есть ли в этом правда. Обратиться к наследию клана. К крови. К памяти. — Как? — спросила Шань, скрестив руки на груди. — Через медитацию. Через тот самый дар, о котором говорил отец. Я попробую… увидеть связи. Наши с Кэцзи. И возможно, найти в них подсказку. Указание, куда идти. Кэцзи хотел что-то сказать, вероятно, предостеречь, но я подняла руку. — Это не будет как тогда, в туннеле. Я не буду открывать себя внешнему потоку. Только внутрь. В свою кровь. В свою память. Ты… ты можешь быть якорем. Снаружи. Если что-то пойдёт не так. Он долго смотрел на меня, его тёмные глаза изучали моё лицо, ища признаки безрассудства или истерии. Но нашёл только твёрдую решимость. Он кивнул. — Хорошо. Но при первых же признаках опасности я тебя вытащу. Договорились? — Договорились. Шань предоставила нам пространство, отойдя в дальний угол пещеры и уткнувшись в какие-то свои заметки. Я села в центре нашего убежища, на расстеленной циновке, скрестив ноги и положив ладони на колени. Кэцзи сел напротив, близко, так, чтобы наши колени почти касались. Он протянул руки, и я взяла их. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, прохладные и надёжные. — Я здесь, — сказал он просто, и по нашей связи пробежала волна спокойной, уверенной силы. Он создавал барьер, щит, за которым я могла бы работать. Я закрыла глаза и сделала первый глубокий вдох, вспоминая упражнения, которым учил отец. «Дыши корнями, дочь моя. Чувствуй землю под собой. А потом поднимись по стволу своего дыхания к кроне неба…» Я дышала. Сначала механически, отгоняя назойливые мысли о боли, о страхе, о лорде. Потом глубже, позволяя дыханию унести за собой телесные ощущения — холод камня подо мной, лёгкую дрожь в руках, ноющее ребро. Осталось лишь ощущение потока. Вдох — подъём. Выдох — стекание вниз. Я сосредоточилась на точке в самой глубине, там, где, как учил отец, находится источник дара. Не в голове. Не в сердце. Где-то посередине, в солнечном сплетении, где сходятся все нити. Я представила его как тихое, тёмное озеро. И затем я обратилась к крови. Не к её физической субстанции, а к тому, что она несла в себе — память предков. Клана Линь. Целителей, видящих, хранителей границ между мирами. Я звала не по именам — их я не знала. Я звала по сути. По тому чувству, что осталось у меня от отца: спокойной силы, печальной мудрости, готовности действовать. Сначала было лишь темнота и тишина. Потом — слабые, мерцающие искорки. Обрывки ощущений: запах полыни и сухих трав (бабушкина лаборатория?), ощущение шёлка под пальцами (вышивка?), далёкий, чистый звук колокольчика… Я пошла глубже. Взяв за точку опоры связь с Кэцзи — яркую, живую, болезненную нить, которая светилась в моём внутреннем взоре серебристо-чёрным светом. Я проследила её до того места, где она входила в моё собственное сияние — тусклое, потрёпанное, но всё ещё цельное. И там, в точке соединения, я увидела другие нити. Тонкие, почти оборванные. Они тянулись от меня вглубь, в прошлое, в исток. Нити к отцу. К матери, которую я почти не помнила. Ко всему клану. Одна из них, связанная с отцом, дрогнула. Она была не оборвана, не перерезана. Она была… приглушённой. Как струна, которую прижали, но не заглушили полностью. Я коснулась её внутренним взором, и по нити пробежала слабая, тёплая вибрация. И тогда темнота расступилась. Я не оказалась в видении сразу. Сначала были ощущения. Запах старой бумаги, чернил и засохших цветов. Ощущение гладкого, прохладного дерева стола под локтями. Лёгкий сквозняк, шевелящий волосы на висках. Потом проступил свет. Тусклый, масляный свет лампы, отбрасывающий дрожащий круг на разложенный передо мной… вернее, перед ним… свиток. Руки на столе были не мои. Мужские, с длинными пальцами, слегка запачканными чернилами. Руки отца. Молодого. До седин, до морщин, до той вечной усталости, что я помнила. Я смотрела его глазами. Он изучал схему. Не магического круга, а что-то вроде… анатомического атласа. Но вместо органов там были переплетения светящихся линий, узлов, точек схода. Это была карта. Карта сложной духовной сущности. В уголке страницы был набросок — стилизованное изображение зеркала в раме из костей. Он водил пальцем по линиям, бормоча себе под нос: — …неразрывный узел. Не сращение, а сплетение. Как кольчуга. Разрубить — всё рассыплется. Нужно не резать, а… разъединить кольца. Аккуратно. И для каждого звена — своя основа, чтобы удержать форму… Он откинулся на спинку стула, провёл рукой по лицу. В его движении читалась не столько усталость, сколько азарт исследователя, стоящего на пороге открытия. — Основа… Материал, способный принять отпечаток души, стабилизировать его… Мифический шёлк… паучихи… — Он снова наклонился к свитку, к его краю, где мелким почерком были сделаны пометки. — …«лучи умирающих звёзд»… поэтично, но бесполезно. Нужен земной аналог. Или… доступ к источнику. Он замолчал, уставившись в пространство перед собой, и в его глазах — а я видела их отражение в тёмном окне — мелькали мысли, быстрые, как молнии. — Связи… всё дело в связях, — пробормотал он, и его голос прозвучал так чётко, будто он говорил не в прошлом, а прямо сейчас, со мной. — Наш дар — не только видеть смерть. Он — видеть связи. Разрубить можно. А можно… перевязать. Нитью сильнее стали. Он повернул голову, и его взгляд, казалось, прошёл сквозь время и пространство, прямо в меня, в моё сознание, затерявшееся в памяти. — Ищи, дочь моя, — сказал он, и теперь я точно знала — он говорит со мной. — Ищи «Шёлк Небесной Паучихи». Не миф. Ключ. Основа. Четвёртая опора. Без неё всё рухнет. Видение начало расплываться, таять, как рисунок на воде. Я почувствовала лёгкий толчок, призыв вернуться. Я сопротивлялась, пытаясь ухватить ещё что-то, какой-нибудь образ, слово… — Где? — мысленно выкрикнула я. — Где искать? И перед тем как окончательно исчезнуть, образ отца улыбнулся. Грустной, понимающей улыбкой. — Там, где звёзды плачут, а ветры поют о потерянных дорогах. На краю карты. В месте разлома. И всё. Тёмное озеро внутри меня снова стало тихим и неподвижным. Но в нём теперь лежал кристалл ясного знания. Я открыла глаза. Вдохнула рвано, судорожно. Пещера вернулась — камень, свечи, встревоженные лица Кэцзи и Шань, склонившиеся надо мной. Щёки были мокрыми от слёз, которых я не чувствовала. — Мэй? — голос Кэцзи прозвучал напряжённо. Он всё ещё держал мои руки, и его хватка была почти болезненной. — Я… я здесь, — прошептала я. Голос был сиплым, чужим. — Я видела его. Отца. Молодого. Он… он изучал карту. Такую же, как в свитках. Он говорил о связях. О том, что нужно не резать, а перевязывать. Я перевела взгляд на Шань. — Ты права. Четвёртый компонент. Материал. Шёлк Небесной Паучихи. Он не миф. По крайней мере, отец верил, что это ключ. Основа для стабилизации. — И где его искать? — спросила Шань, не отрывая от меня пристального взгляда. — Там, где звёзды плачут, а ветры поют о потерянных дорогах, — повторила я слова отца. — На краю карты. В месте разлома. Шань задумчиво хмыкнула, её взгляд стал отстранённым, аналитическим. — «Звёзды плачут» — возможно, метафора падающих звёзд, метеоритных потоков. «Ветры поют» — Пик Стонущих Ветров, это очевидно. «Край карты» — самая удалённая точка, куда доходили картографы. «Место разлома»… тектонический разлом? Или разлом в магических пластах? — Она кивнула, как бы сама себе. — Всё сходится на Заброшенной Обсерватории. Именно там изучали звёзды. И именно там, по легенде, нашли клубок. Она выпрямилась, и в её позе появилась решимость. — Значит, маршрут есть. Пик Стонущих Ветров. Это не близко. Месяц пути в одну сторону, если идти быстро и избегать дорог. И это не прогулка. Горы дикие, магически активные, полные… странностей. И, конечно, лорд наверняка имеет там своих соглядатаев. — Но это не Запретный Храм, — заметил Кэцзи. Он отпустил мои руки, и я почувствовала, как по связи от него идёт волна облегчения, смешанного с новой, острой тревогой. — Это риск, но иной. Более… пассивный. Нас будут искать, но не в горах, а в городах, на дорогах. Если мы сможем уйти незаметно… — Мы сможем, — уверенно сказала Шань. — У меня есть маршрут. Обходные тропы. Укрытия. И… — она немного помедлила, — ...я пойду с вами. До подножия Пика, по крайней мере. Дальше… посмотрим. Я посмотрела на неё, удивлённая. Шань не была сентиментальной. Её предложение означало лишь одно: она считала этот путь жизнеспособным. И, возможно, видела в нём шанс не только для нас, но и для нанесения удара по лорду — пусть и косвенного, добыв инструмент, который мог сделать возможным его поражение. — Спасибо, — сказала я искренне. — Не благодарите, — отрезала она. — Я делаю это не из доброты. Чем дольше вы живы и свободны, тем больше проблем у лорда. И чем больше у вас шансов его остановить, тем лучше для империи. Всё просто. Она начала собирать свои вещи, явно уже строя в уме логистику путешествия. — Вам нужно ещё два дня отдыха и подготовки. Я принесу подходящую одежду, снаряжение, карты гор. Вы же, — она указала на нас пальцем, — продолжайте свои тренировки. В горах ваша связь может быть единственным, что спасёт от лавины, пропасти или… чего похуже. Вы должны чувствовать друг друга с закрытыми глазами на расстоянии ста шагов. Понятно? Мы кивнули, как провинившиеся ученики. Когда Шань снова ушла, чтобы подготовить всё необходимое в городе, мы остались одни. Тишина снова наполнила пещеру, но теперь она была иной — не тяжёлой и гнетущей, а насыщенной, заряженной целью. Я посмотрела на Кэцзи. — Ты веришь? — спросила я. — В этот шёлк? В то, что он существует? Он долго молчал, глядя на потухшие угли горелки. — Я верю в твоего отца, — сказал он наконец. — И в тебя. А это пока что единственная нить, за которую можно ухватиться. Даже если она паутинная. Он поднял на меня глаза, и в них я увидела не демона, не тень, а того самого союзника, который готов был идти со мной на край света. На край карты. В место разлома. — Значит, идём, — сказала я, и в голосе моём не дрогнуло ни одной ноты. — Идём, — согласился он. И в тот вечер, впервые за много дней, я заснула не с чувством отчаяния, а с тихой, неуверенной, но живой надеждой. Отец дал нам подсказку. Подарок из прошлого. Ниточку Ариадны в нашем личном лабиринте. И мы возьмёмся за неё, не отпуская, пока не найдём выхода. Или не сплетём из неё нечто новое.