Часть 65. Путь на Пик

Два дня пролетели в лихорадочной подготовке. Шань оказалась не только информатором, но и снабженцем от бога. Она принесла нам не просто одежду — прочную, тёмную, не стесняющую движений, сшитую из ткани, которая почти не шуршала, — но и специально подобранное снаряжение: лёгкие, но тёплые плащи с капюшонами, мягкие сапоги на толстой подошве, пояса с множеством карманов, в которых уже лежали компактные наборы для выживания — огниво, складной нож, мотки прочнейшей бечёвки, пакетики с солью и лекарственными порошками. Для меня — лёгкий, но прочный посох из тёмного дерева, который мог служить и опорой на крутых подъёмах. Для Кэцзи — новый, длинный плащ с глубоким капюшоном, скрывающим лицо, и перчатки без пальцев, чтобы не привлекать внимания мертвенной бледностью кожи. — В горах холодно даже летом, а ночью — ледяной ад, — инструктировала она, раскладывая карты на полу. — Вы не маги-пироманты, чтобы греть воздух вокруг себя. Двигайтесь, чтобы не замёрзнуть. Экономьте силы. И главное — избегайте поселений. Лорд уже разослал указы с нашими приблизительными описаниями. Вас, Кэцзи, будут искать как «опасного демона-беглеца с бледной кожей и глазами, полными тьмы». Тебя, Мэй, — как «сообщницу, девушку с травмированными рёбрами и взглядом дикой кошки». Поэтично, но узнаваемо. Она провела пальцем по карте, отмечая маршрут зигзагами, обходящими все крупные дороги и деревни. — Мы пойдём здесь, через старые охотничьи тропы. Они почти забыты, но я помню. Первая часть — относительно безопасная. Леса, холмы. Потом начнутся предгорья, а там — собственно Пик Стонущих Ветров. И подступы к нему… — она сделала паузу, её взгляд стал тяжёлым. — Вы читали о Долине Шёпотов? Мы с Кэцзи переглянулись. В свитках, что она принесла ранее, было лишь краткое упоминание: «Долина у подножия Пика, известная аномальными акустическими и ментальными явлениями. Прохождение сопряжено с риском». — Что это такое? — спросил Кэцзи. — Ловушка для души, — отчеканила Шань. — Никто не знает, природное это явление или наследие древних магов. Но факт остаётся: ветер, проносясь через особую формацию скал, приносит… голоса. Не случайный шум. Голоса из прошлого каждого, кто проходит через долину. Самые значимые. Самые болезненные. Самые желанные. — Она посмотрела на нас по очереди. — Ты услышишь своих мёртвых, Мэй. Отца. Мать. Возможно, других из клана. Ты, Кэцзи… ты услышишь и тех, кого поглотил, и тех, кого пытался спасти. И Шэн Ли. И… того демона, что стал твоей частью. А я… — её губы на мгновение искривились, — ...услышу дочь. В пещере повисла тяжёлая тишина. Мысль о том, чтобы снова, добровольно, погрузиться в этот кошмар, была невыносимой. — Можно обойти? — спросила я, уже зная ответ. — Нет. Долина окружает Пик со всех сторон, как ров. Есть только один проверенный путь через неё — узкая тропа. Все остальные либо ведут в тупик, либо заканчиваются обрывом. Те, кто пытался пройти иными путями… либо сходили с ума и возвращались в долину, либо исчезали навсегда. — Шань сложила карту. — Это испытание. Фильтр. Только тот, кто сможет вынести свои собственные демоны, достоин подняться выше. Говорят, так Хранители Обсерватории отсеивали неподготовленных. — А как проходят? — спросил Кэцзи. Его лицо было непроницаемым, но я чувствовала, как по связи пробегает холодная волна тревоги. — По-разному. Кто-то бежит, затыкая уши, и сходит с ума от того, что голоса проникают прямо в голову. Кто-то пытается драться с призраками — и истощает себя до смерти. А кто-то… — она вздохнула, — ...проходит. Признавая голоса. Принимая их. Но не позволяя им увлечь себя с тропы. Легенда гласит, что самый надёжный способ — идти, держась за руку с тем, кому доверяешь. И… говорить вслух. Называть свои сожаления. Свою вину. Выводить её наружу, чтобы ветер унёс. Это акт покаяния и принятия. Катарсис. Идея была одновременно ужасающей и… освобождающей. Выложить свою боль на ветер, как грязное бельё, чтобы все её слышали? Но Шань говорила о доверии. О том, чтобы идти вместе. — Мы сможем, — сказала я, больше для себя, чем для них. — Мы уже… делимся болью. По-своему. Это будет просто… громче. Кэцзи кивнул, один раз, резко. — Что ж. Будет что вспомнить. На рассвете третьего дня мы покинули наше каменное убежище. Шань провела нас по лабиринту катакомб к другому выходу — заваленной ветками и камнями расщелине в основании старой стены на самом краю города, где начинались уже не огороды, а дикий кустарник. Воздух пах свободой, влажной землёй и дымом далёких пожаров — последствий хаоса, который мы сами и посеяли. Мы шли быстро и молча, держась в тени деревьев, избегая даже просёлков. Шань шла впереди, её фигура сливалась с лесной чащей, лишь изредка она поднимала руку, сигнализируя об остановке или изменении направления. Кэцзи шёл позади меня, его присутствие было тихим, но неотступным, как тень. Наша связь, теперь сознательно поддерживаемая на низком, фоновом уровне, была похожа на натянутую струну, передающую лишь общее состояние: усталость, бдительность, относительное спокойствие. Первую неделю пути это спокойствие не нарушалось ничем, кроме тягот дороги. Ночи были холодными, дни — утомительными, но мы привыкли к лишениям. Тренировки продолжались на привалах — короткие сеансы синхронизации движений, обмена простыми образами. Мы учились чувствовать настроение друг друга, предугадывать намерения. Это было похоже на танец, где партнёры ещё не выучили па, но уже слышат общий ритм. Чем дальше на север, тем суровее становился пейзаж. Пологие холмы сменились крутыми скальными выходами, воздух стал разреженным и острым, как лезвие. Деревья поредели, уступив место колючему кустарнику и жёсткой, седой траве. И всегда, всегда на горизонте высились сизые, покрытые снегом вершины хребта, среди которых, как указывала карта, был и наш Пик. На одиннадцатый день мы вышли к краю Долины. Сначала это было просто широкое ущелье между двумя грядами скал. Но по мере приближения стало ясно — это не просто ущелье. Воздух над ним дрожал, как над раскалёнными камнями, искажая очертания противоположной стороны. Не было слышно ни птиц, ни зверей. Даже ветер, гулявший по окрестным склонам, затихал на её границе, словно боясь заглянуть внутрь. Тропа, по которой мы шли, упиралась прямо в её начало — узкий, зигзагообразный проход между двумя исполинскими, почти черными скалами, похожими на ворота. Над ними кто-то в незапамятные времена высек стёршиеся от времени письмена. Шань остановилась, переводя дыхание. — Здесь, — сказала она тихо. — Отсюда начинается. Правила просты: не отпускать руки. Не сходить с тропы — она отмечена каменными вехами, но в тумане их легко потерять. И… говорить. Когда голоса станут невыносимы. Не молчать. Иначе они разорвут разум изнутри. Готовы? Я посмотрела на Кэцзи. Он уже снял перчатку с правой руки. Его пальцы были бледными, почти фарфоровыми на фоне тёмной скалы. Я сняла свою перчатку и взяла его руку. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, холодные и твёрдые. В левую руку я взяла руку Шань. Её ладонь была тёплой, мозолистой, хватка — железной. — Вместе, — сказала я, и моё эхо, подхваченное странной акустикой входа, разлетелось множеством шёпотов: «вместе… вместе… вместе…» Мы шагнули под сень каменных ворот. Сначала ничего не изменилось. Только звук наших шагов по крупному гравию стал приглушённым, будто мы вошли в гигантский собор. Воздух был неподвижным, тяжёлым, пахнущим озоном и старой пылью. Тропа, выложенная из плоских камней, вилась вперёд, теряясь в сероватой дымке, заполнявшей долину. Потом пришёл ветер. Не сильный порыв, а лёгкое, почти ласковое дуновение. Оно коснулось моего лица, и я услышала первый шёпот. Сначала я не поняла слов. Просто звук, похожий на шипение раскалённого песка. Потом он оформился. «…не бойся, девочка…» Голос матери. Тот самый, что я почти не помнила, но который иногда приходил во сне — низкий, мелодичный, несущий запах лаванды и безопасность. Я вздрогнула, но продолжила идти. Шёпот усилился, словно источник приблизился. «…оставь их… оставь эту тьму… иди ко мне… здесь светло… здесь нет боли…» Сердце сжалось сладкой, мучительной тоской. Как просто было бы поддаться. Перестать бороться. Уйти в этот призрачный свет… — Нет, — прошептала я вслух, сжимая руки Кэцзи и Шань. — Ты не настоящая. Ты память. Ветер словно рассердился. Он закрутил вокруг нас, и шёпоты умножились. Теперь я слышала и другие голоса. Дядя Линь, учивший меня фехтовать: «Сильнее удар, Мэй! Сердце не щади!» Сестра-двоюродная, с которой мы вышивали вместе: «Какая красивая гортензия у тебя получается…» Старый слуга, читавший нам сказки… Их было много. Все они звали, манили, упрекали, утешали. Калейдоскоп обрывков прошлого, вырванных из контекста и сплетённых в ядовитый венок из тоски. Я чувствовала, как по щекам текут слёзы, но я шла, уставившись на спину Шань, на её твёрдые, неуклонные шаги. Рядом со мной Кэцзи шёл, стиснув зубы. Его рука в моей дрожала мелкой, частой дрожью. По связи хлестала буря — не образов, а чистых, нефильтрованных эмоций: ужаса, ярости, отчаяния, вины. Я краем сознания ловила обрывки его шёпотов: детский плач (Шэн Ли?), рёв ярости на непонятном языке (демон?), скрипучий, многослойный шёпот: «…голод… отдай… освободи…» И ещё — тихий, ясный голос, похожий на его собственный, но без тени боли: «…зачем бороться? Прими нас. Мы — ты…» Он шагал, как слепой, его дыхание стало хриплым, прерывистым. Я потянула его руку сильнее, пытаясь передать по связи не слова, а простой, ясный импульс: Я здесь. Держись. Шань, шедшая впереди, тоже не была безучастна. Её спина была неестественно прямой, а шея напряжена, будто она прислушивалась к чему-то сзади. Раз или два она резко мотала головой, словно отгоняя назойливую муху. Я не слышала её голосов, но догадывалась — там звучал смех маленькой девочки. Той самой, что она потеряла. Туман сгущался. Каменные вехи, отмечавшие тропу, теперь приходилось искать почти на ощупь. Шёпоты перестали быть просто звуком. Они обрели вес, плотность. Мне казалось, что между скал мелькают тени, тянутся к нам полупрозрачные руки. Голос отца зазвучал прямо у моего уха, полный боли и разочарования: «…зачем, дочь? Зачем ты связалась с этим чудовищем? Он погубит тебя, как погубил меня… Ты предательница клана… предательница моей жертвы…» Это было больнее всего. В тысячу раз больнее, чем голос матери. Потому что в этих словах была горькая крупица правды. Я сжала руку Кэцзи до хруста в костяшках. — Нет! — крикнула я уже не шёпотом, а полным голосом, и звук разнёсся по долине, на мгновение заглушив шепоты. — Нет, отец! Ты ошибался! Он не чудовище! Он… он пытается! И я не предатель! Я продолжаю твоё дело! Иным путём! Слёзы текли ручьями, смешиваясь с потом на лице. Но с каждым произнесённым словом камень на душе становился чуть легче. Я выталкивала наружу ту червоточину сомнения, что глодала меня изнутри с самой его смерти. Мой выкрик будто прорвал плотину. Кэцзи заговорил. Сначала тихо, сдавленно, словно слова рвали ему горло. — Прости… — прохрипел он. — Прости, Шэн Ли… что не смог… не смог тебя защитить тогда… что ношу в себе, как трофей…» Затем его голос окреп, наполнился горькой, самоуничижительной яростью: — И ты… тварь… ты, что живёшь во мне… я не дам тебе взять верх… никогда… я найду способ… запереть тебя навеки… или уничтожить…» И наконец, тише, почти шёпотом, но с невероятной силой: — И я… я не лорд… я не буду использовать других, как топливо… я выберу иной путь… даже если он убьёт меня… Шань, не оборачиваясь, тоже начала говорить. Её голос был сухим, без слез, но в нём дрожала сталь, гнущаяся под невыносимой тяжестью. — Прости, малышка… что не уберегла… что оставила одну в том проклятом доме… что став охотником, забыла, как быть матерью… что моя месть для тебя ничего не значит…» Мы шли, спотыкаясь, рыдая, выкрикивая в ветер свои самые страшные тайны, свою вину, свои сожаления. Это было похоже на духовную хирургию без наркоза — больно, унизительно, невыносимо. Но с каждым признанием, с каждым выплеском яда, воздух вокруг, странным образом, становился… чище. Шёпоты не умолкали, но они теряли свою власть. Они становились просто эхом, памятником боли, а не её живым орудием. Мы дошли до середины долины, до места, где тропа поднималась на небольшой каменный мост над неглубоким, но бурлящим странным сиянием ручьём. И тут ветер стих. Совсем. Шёпоты оборвались, оставив после себя звенящую, оглушительную тишину. Мы остановились, тяжело дыша, всё ещё не отпуская рук. Лица у всех были мокрыми, глаза — красными, опустошёнными, но в них не было безумия. Было усталое, выстраданное очищение. — Это… всё? — выдохнула я, мой голос сорвался на хрип. — Нет, — так же тихо ответила Шань. Она указала взглядом вперёд, за мост. — Теперь будет хуже. Теперь мы услышим не прошлое… а возможное будущее. То, чего мы боимся больше всего. Мы переглянулись. Пережить свою боль было одним. Услышать, как её предсказывают тебе в будущем — совсем другим. — Держитесь крепче, — сказала Шань, и впервые в её голосе прозвучала не команда, а просьба. Мы ступили на мост. И ветер снова поднялся. Но на этот раз он нёс не шёпоты, а чёткие, ясные голоса. И они говорили от нашего имени. Мой собственный голос, полный леденящего отчаяния: «…Кэцзи мёртв… я одна… и лорд победил… всё напрасно… всё напрасно…» Голос Кэцзи, лишённый всего человеческого, холодный, как космос: «…я поглотил её… чтобы спасти… и теперь во мне только пустота… и голод… вечный голод…» Голос Шань, сломленный, потерянный: «…и снова… и снова не уберегла… теперь и их… я ни на что не годна…» Это был ад. Ад из наших самых глубоких, самых потаённых страхов, материализованных в звуке. Они били по сознанию с силой физического удара. Я почувствовала, как ноги подкашиваются, как разум готов отключиться, лишь бы не слышать этого. Но мы не отпускали рук. Мы стояли на мосту, в центре бури своих кошмаров, и я поняла — мы должны сделать то же самое. Но теперь не каяться. Бороться. Отрицать. — Нет! — закричала я, вкладывая в крик всю свою волю, всю свою веру в тот самый «третий путь». — Этого не будет! Мы найдём способ! Мы выживем! Вместе! — Я не стану этим! — проревел Кэцзи, и его голос на мгновение перекрыл все остальные, звуча демонически мощно, но с безупречно человеческой яростью. — Я вырву эту тварь из себя, даже если это убьёт меня! Но я не позволю ей взять тебя! — Я не сдамся! — крикнула Шань, и её голос был как удар топора по льду. — Никогда! Я буду бороться, пока во мне есть дыхание! За них! За тебя, малышка! За всех! Мы кричали в лицо своим страхам, отрицали предсказанную судьбу, провозглашали свою волю. И с каждым нашим криком голоса из будущего слабели, искажались, распадались на бессвязные обрывки. Ветер снова стих, на этот раз окончательно. Тишина, наступившая после, была уже не зловещей, а благословенной, как после грозы. Туман рассеялся, открывая перед нами выход из долины — солнечный свет на дальнем конце ущелья, зелёная трава на склонах. Мы стояли, держась за руки, не в силах вымолвить ни слова. Мы прошли через это. Не сломались. И мы сделали это вместе. Шань первой пришла в себя. Она вытерла лицо рукавом, её движения были резкими, но твёрдыми. — Всё. Дальше будет только круче подъём. Но эта часть… позади. Мы молча сошли с моста и пошли навстречу свету. Руки мы так и не разжали, даже когда вышли из долины и вдохнули полной грудью чистый, холодный горный воздух. Что-то между нами изменилось навсегда. Мы не просто видели раны друг друга. Мы слышали их голоса. И мы приняли решение идти дальше, несмотря ни на что. Я обернулась. Долина Шёпотов лежала позади, безмолвная и безобидная на вид. Но я знала, что она навсегда останется в нас. Не как шрам, а как шов — грубый, болезненный, но скрепивший разорванные края нашей хрупкой троицы в нечто более прочное. Впереди, упираясь в синее небо, высился Пик Стонущих Ветров. Наша цель. Наше испытание только начиналось, но первый, самый страшный рубеж мы взяли. Ценой невероятной. Но взяли. — Идём, — сказал Кэцзи, и в его голосе не было усталости. Была решимость. — Идём, — эхом отозвались мы с Шань. И мы пошли вверх, оставляя внизу долину, полную призраков, и поднимаясь навстречу новой, неведомой опасности. Но теперь мы знали — какие бы голоса ни запели впереди, мы услышим их. И ответим. Вместе.