Часть 5

      Внутри Флоренции всё скрутилось в один тугой, пульсирующий узел, будто её внутренности медленно сдавливал холодный пресс, вытесняя из легких остатки воздуха. Когда она всё же заставила себя разомкнуть веки, первым, что она увидела, была ухмылка Токио.       Та сидела, вальяжно откинувшись на стуле, и с каким-то методичным изяществом постукивала своей картой по столу. Поймав взгляд Флоренции, Токио вызывающе дернула бровью. В этом жесте было столько ядовитого торжества, что Флоренцию физически затошнило, и она резко положила ладони на стол. Оперевшись на них всем весом, поднялась — так порывисто, что стул с противным, режущим скрипом отъехал назад. Она едва успела повернуть корпус в сторону комнат, как со спины донеслось едкое, пренебрежительное фырканье.       — Эй, ты, — Токио медленно поднялась, не сводя с неё глаз. — Куда поползла?       Флоренция остановилась. Сердце в её груди продолжало отбивать бешеный, лихорадочный ритм. Она сглотнула, пытаясь силой пробить доступ для дыхания, но ком в горле стоял намертво. Она не оборачивалась.       — Я вообще-то с тобой разговариваю, — Токио начала медленно отшагивать к ней. Её голова была чуть склонена в бок, а хищный взгляд буквально пригвоздил Флоренцию к месту. — Что, думала, самая умная здесь?       Токио обошла её по дуге и встала прямо перед ней. Флоренция, чувствуя, как колени начинают предательски подрагивать, со всей силы вскинула подбородок.       — Как у нас интересно получается… — Токио наморщила нос, с брезгливостью разглядывая её лицо, словно видела перед собой что-то по-настоящему мерзкое. — Решила прикинуться невинной овечкой, чтобы всем потом сказочки свои шептать? Что, страшно было идти против Берлина? Решила Рио на меня натравить?        — Что тебе от меня нужно? — выдохнула Флоренция. — Я ведь даже не за тебя голосовала.       — Да мне плевать, за кого ты там голосовала! — Токио оскалилась, подаваясь еще ближе. — Решила настроить людей против меня? Пела Рио, какая я дрянь? Ну и как, помогло?       Токио подалась еще ближе, так что Флоренция почувствовала её горячее, прерывистое дыхание на своей коже. Медленно, почти судорожно выдохнула, и её веки тяжело опустились.       — Насколько сильно ты боишься подохнуть, а? Готова на любую дрянь ради своей шкурки? — Токио сократила дистанцию до предела, обдавая Флоренцию ядовитым шепотом. — Думала, подстроишься под этих, и они тебя за это по головке погладят? Уверена, ты готова торговать чем угодно... И ляжешь под Берлина, если он прикажет?       Берлин, замерший в паре метров от них, до этого момента неподвижно наблюдал за сценой, уставившись в пустую точку где-то между ними. Но на её последних словах он медленно поднял взгляд. Его губы едва заметно дрогнули в короткой, сухой усмешке.       Пальцы Флоренции, вцепившиеся в ткань комбинезона, дрогнули. Она чувствовала, как под закрытыми веками закипает ярость.       — Или ты уже легла, а? — в голосе Токио послышалась мерзкая усмешка. — Но, видимо, плохо старалась… Раз голос Берлина всё равно прилетел против тебя. Интересно, что его не устроило?       Берлин окинул Флоренцию быстрым, скользящим взглядом и остановился на плече Токио.       — Ты так пыталась нас рассорить, так лезла вон из кожи, чтобы стать для Берлина своей... А он взял и проголосовал против тебя. Мы-то хотя бы друг друга не сливаем. А "твои" — она показала пальцами кавычки прям перед лицом, — сейчас даже не вступаются за тебя... Так что ходи и оглядывайся, дрянь трусливая.       Токио брезгливо фыркнула прям в лицо. Флоренция резко открыла глаза, и её взгляд, острый и колючий, врезался точно в зрачки Токио.       — Да пошла ты к чёрту, Токио, — выплеснула Флоренция на выдохе прямо ей в лицо и быстро зашагала в сторону комнат.       Денвер сидел неподвижно, мертвенно-бледный, словно саму жизнь у него уже отобрали, оставив лишь пустую, холодную оболочку. Но стоило этой бледности на мгновение отступить, как тут же его лицо покрылось неровными, багровыми пятнами ярости. Он не моргал, методично обводя взглядом каждого, кто только что отдал в его сторону белую карту.       Берлин, не проронив ни слова и не удостоив никого даже коротким взглядом, плавно поднялся. Его движения, пугающе спокойные на фоне общего хаоса, напоминали скольжение тени. Он направился в сторону коридора. Туда, где пару минут назад исчезла Флоренция.       — Что она тебе сказала? — Токио буквально нависла над Рио, её голос вибрировал от сдерживаемой агрессии.       — Да парень просто нервничает, — лениво вставил Палермо, даже не поворачиваясь полностью в её сторону. — С чего ты вообще взяла, Токио, что Флоренция говорила ему что-то о тебе? Как по мне, это все твои больные фантазии... из-за перенапряжения. Такое бывает, знаешь?       Токио резко развернулась, её взгляд полоснул по лицу Палермо.       — Тогда объясни мне, с какого перепуга он решил, что я с вами голосую против своих же? — она сделала шаг к дивану, сокращая дистанцию до опасного предела. — Он кроме нас и этой девки ни с кем не общался. Или ты думаешь, я сама подошла и сказала ему?       — А Флоренции это на что?... — Палермо откинулся на спинку стула.       — Она сказала... — Рио начал так тихо, что его слова едва пробились. — Она сказала, что ты с Палермо договорилась. Что вы будете вместе сливать Денвера.       — Как ты в этот бред вообще мог поверить? — Токио снова набросилась на Рио, её пальцы впились в собственные виски.       — Я уже не знаю, кому здесь верить! — Рио вскочил, его тело всё еще сотрясала мелкая дрожь. — Я ничего не знаю! И уже ничего не понимаю!       — Мозг бы свой включил! — Токио с силой постучала согнутым пальцем по собственному виску. — Ты серьезно думал, что я пойду против Денвера, когда мы решили сливать Берлина и эту его шайку?       — Пу-пу-пу... — Палермо закатил глаза, а потом голова упала на бок, встречая взгляд Профессора.        — Успокойтесь, — голос Москвы прозвучал глухо, почти безжизненно.— Сейчас всем страшно. Мы заперты в клетке и никто ничего не понимает...       — Я всё прекрасно понимаю! — брызнула Токио, отходя от Рио. — Нас хотят прикончить. По одному. Неужели это еще кому-то здесь еще непонятно?        — Да?! — дверь кладовки распахнулась с такой силой, что ударилась о стену. Денвер вышел в зал, его грудная клетка тяжело вздымалась. — Поэтому вы так смело швыряли в меня свои карты?       Он шел прямо на них, и в его глазах плескалась первобытная, слепая обида. Взгляд, полный чистой, концентрированной агрессии, прошёлся по Палермо, задержался на Профессоре, но так и не решился остановиться на Хельсинки.       — А если бы меня сейчас убили? — Денвер со злостью ткнул себя кулаком в грудь. — Вы вообще соображаете, что вы творите? Каждый из вас?! Я мог подохнуть прямо здесь, на этом чёртовом столе! Не ты, — он ткнул пальцем в сторону Токио, — и не ты! И не эта ваша Флоренция. Никто из вас! А я!       Он обвел их всех безумным взглядом, и на его губах задрожал нервный, сорванный смешок.       — Вы! Вы все... вы чёртовы суки! — сорвался он на хрип. — Да пошли вы все! Ублюдки!       Денвер задыхался, его пальцы судорожно сжимались в кулаки и тут же разжимались, словно он не знал, за что схватиться.       — И ты, Токио... пошла ты к черту! — Он выплюнул это ей прямо в лицо, пятясь к стене, словно само присутствие рядом с кем-то из них причиняло ему физическую боль.        — Вообще-то я была на твоей стороне, — резко бросила Токио.       — Да тут нет никого ни на чьей стороне, тупые вы идиоты! — Денвер сорвался на крик, и на его шее вздулись толстые вены. Резко развернулся и, едва не сшибая косяк, вылетел из зала.       Берлин зашёл в коридор. Он ожидал, что Флоренция уже скрылась за дверью своей комнаты, но она стояла в тупике, у самого входа.       Он приближался медленно, пока её пальцы лихорадочно дергали дверную ручку, но та не поддавалась.       — Чёрт... — выдохнула Флоренция.        Она с силой стукнула ладонью по дубовому полотну и прижалась к нему лбом, словно надеясь просочиться сквозь текстуру дерева. Веки были плотно зажмурены.       Она слышала шаги сквозь собственное хриплое дыхание, но не пошевелилась и не открыла глаз. Слышала, как за спиной тяжело опустилась дверная ручка. Один раз, следом — второй, более настойчивый. Но за этим не последовало привычного мягкого хода двери. Только сухой, костяной стук механизма, упершегося в невидимый барьер.       Она оторвала голову от двери и медленно обернулась через плечо. Берлин стоял неподвижно, его ладонь всё еще лежала на неподатливом металле. Он повернул голову. Флоренция смотрела на него исподлобья, загнанным и, одновременно, колючим взглядом.       Поймав его холодное внимание, она тут же отвернулась и снова, уже с отчаянием, дернула свою ручку. Тщетно. Тут же ударила по двери ещё раз — сильнее, злее, но рука тут же ослабла, а пальцы непроизвольно сжались в кулак, который медленно, бессильно скользнул вниз по дереву.       — Они закрыли нам комнаты, — голос берлина был лишен эмоций, сухой и деловитый.       Флоренция повернулась к нему. Он снова смотрел прямо на неё, изучая каждую микро-реакцию её лица. Она прикрыла глаза, делая глубокий вдох, похожий на всхлип.       Берлин сделал медленный и вкрадчивый шаг к ней. Он видел всё: как тяжело вздымается её грудная клетка под тонкой тканью, как мелко дрожат веки, как пальцы до боли впиваются в край комбинезона.       — Теперь тебе придется научиться спать с открытыми глазами, Флоренция, — Берлин чуть склонил голову. Голос звучал почти сочувственно. — Это ведь так утомительно — ждать удара в спину каждую секунду.       Он на мгновение поднял глаза к потолку, словно что-то подсчитывая.       — Месть Денвера... ведь это ты положила ему последнюю, решающую карту. Токио, которая тебя просто не переваривает с самого начала. Почему-то... Интересно, почему она тебя так невзлюбила? Не удивительно, что она так на тебя сорвалась сейчас, ведь твоей вины нет… Кажется, она так и ждёт момента, когда разорвет твой Аркан на мелкие частички. — Он снова посмотрел на неё, сощурившись, и пальцами изобразил рвущуюся бумагу, потом опустил руки. — Страшно, наверное, оставаться с ними в открытом пространстве, когда между вами больше нет замков? Не находишь?        Он поднес палец к губам, притворно задумываясь, и вскинул брови в фальшивом недоумении.       — Интересно, что же делать... Что же тебе теперь делать...        Берлин смотрел на нее в упор — задумчиво, с той самой аристократичной издевкой, которая доводила до бешенства.       У Флоренции мелко подрагивали крылья носа, но это был уже не страх. Это была концентрированная, обжигающая ярость. Ее глаза сузились, превратившись в две острые щелочки, впившиеся в его лицо. Она только приоткрыла губы, собираясь выплюнуть ответ, как пространство внезапно затопил бесстрастный, механический голос Колоды.       "Карты,       Мы предупреждали: дисквалификация повлечет за собой ужесточение условий.       Карта "ОТШЕЛЬНИК" — дисквалифицирована. Отныне доступ к вашим комнатам закрыт. Вам придется делить общее пространство. Ваш личный Аркан находится под бОльшей угрозой.       Но Колода милостива и даёт вам шанс вернуть свое пространство. Условия вы найдете в шкатулке под Рекой Слёз. "        Берлин посмотрел на Флоренцию. Та инстинктивно прижала руку к животу, обхватив локоть другой, словно пытаясь защититься, и смотрела на него снизу вверх. Берлин, не отводя взгляда ни на секунду, плавно развернул корпус и вышел обратно в зал.       Там уже затихал скандал. Шум сменился растерянным шепотом — все переваривали услышанное. Токио, не желая верить, пулей пронеслась мимо Берлина в коридор проверять двери комнат. Проходя, она намеренно задела его плечом — так сильно, что тот инстинктивно чуть склонил корпус вбок, провожая её холодным, нечитаемым взглядом за спину.       — Что за Река Слёз? — Найроби металась по лицам присутствующих.       Началась суета. Все осматривали каждый угол, каждую щель в поисках заветной шкатулки.       — Тут ничего нет, — Рио зашел на третий круг по залу, его движения становились всё более хаотичными.       — А если, допустим, шкатулка спрятана не буквально "под", — тихо произнес Палермо, поднимая голову к верху, у стены с массивными картинами в рамах. — Если это название, она может быть ЗА ней.       Он потянулся к одному из холстов, но тот сидел мертво.       — Они приклеены, — бросил Рио, вспомнив свою попытку сорвать хоть что-то со стен.       — Может, они подписаны? — Москва подошел ближе, щурясь. — Ну… Как в галереях. Автор, название... Должна же быть зацепка.       Палермо лишь скептически закатил глаза, хотя идея не казалась ему совсем уж бредовой. Варианты сыпались один за другим, но всё мимо. Профессор продолжал внимательно вглядываться в полотна.       — Это все не то... — почти прошептал он. — Точнее, то, но...       Флоренция стояла ближе всех. Только она уловила этот тихий голос. Сделав осторожный шаг в его сторону, она замерла, прислушиваясь.       — Раньше... — продолжал он, заметив её внимание, — один автор покрыл картину лаком. Рецепт был некачественным, и лак пошел пузырями. Поверхность стала выглядеть так, будто на ней застыла влага. Роса или капли. Позже другие художники стали использовать этот прием намеренно. Это называли "Рекой Слёз".       — Значит, ищем картину с дефектом лака? — подхватила Флоренция.       — Эффектом росы, — кивнул Профессор.       Они принялись рассматривать холсты, выискивая ту самую "влажную" текстуру. Берлин подошел к ним, перекинулся с Профессором парой фраз и тоже включился в поиски, медленно водя глазами по краскам.       — Да бесполезно там смотреть! — крикнула Найроби, всплеснув руками. — Мы тут уже всё обшарили!       — Вот она, — тихо сказала Флоренция. Её пальцы медленно скользнули по холсту, задевая выпуклые, застывшие капли лака. Они ощущались под кожей как холодный бисер.       Берлин тут же оказался рядом. Флоренция инстинктивно шагнула в сторону, её взгляд рваным движением прошёлся по нему снизу вверх и обратно.       Его лицо, обычно масочно-спокойное, сейчас выражало холодную сосредоточенность. Осмотрев картину, он едва заметно, победно улыбнулся одними уголками губ. Обхватил пальцами тяжелую раму.       Раздался неприятный хруст — через пару резких рывков дерево поддалось, и картина сошла со стены. Не опуская холст на пол, Берлин просто отодвинул его в сторону.       В стене обнаружилась глубокая выемка, в которой, словно в тайнике, стояла шкатулка. Флоренция потянулась к ней первой. Но стоило её пальцам коснуться темного дерева, как Токио, возникшая из ниоткуда, грубо выхватила шкатулку у неё из-под носа.       — Дай сюда, — огрызнулась она и быстрым шагом направилась к центральному столу. Все столпились вокруг. Токио рывком откинула крышку. В шкатулке лежал свёрток.       "Карты,       Каждому из вас нужно личное пространство. Чтобы вернуть себе право на безопасное место, вам предстоит провести десять часов в одном пространстве за дверью "Х".        Вы слишком вспыльчивы. Вашими эмоциям зашкаливает датчик энергий. Колода хочет, чтобы вы остыли.       Если кто-то из вас выйдет из комнаты "Х" раньше окончания времени — дисквалификации Карты не будет. Однако... ваши комнаты будут заперты навсегда. Выбор за вами: терпение или вечное изгнание в общий зал, где безопасность Вашего Аркана растворится в темноте чужих желаний".              Комната была ослепительной и пугающей. Зеркала покрывали всё: стены, пол, потолок. Из-за сотен отражений пространство казалось бесконечным, заставляя сознание буксовать, а голову — кружиться от невозможности найти хоть одну твердую, не бьющуюся в глаза точку.       Найроби с Палермо шагнули внутрь первыми. Изо рта тут же вырвалось плотное облако пара.       — Так буквально? — выдохнула Найроби, чувствуя, как мороз мгновенно прошивает кожу до самых костей. Она судорожно обхватила себя руками, пытаясь удержать остатки тепла.       Палермо замер, завороженно глядя в собственное отражение.       — Что, Палермо, боишься, что в этом холоде твоя красота потрескается? — едко бросила Токио, проходя мимо него вглубь зеркального лабиринта.       — А мне нравится смотреть на прекрасное, — Палермо усмехнулся и, бросив последний взгляд на свой двойник, повернул голову к двери.       Там стоял Берлин. Палермо чуть приподнял брови, и Берлин ответил ему короткой, едва заметной улыбкой.       Флоренция заходила последней. Берлин задержался у входа, галантно уступая ей дорогу, но она лишь полоснула его по лицу тяжелым, полным глухой ярости взглядом.       Первые полчаса кто-то еще пытался огрызаться друг с другом, с правилами и условиями колоды, но температура падала так стремительно, что эмоции начали замерзать вместе с телом. Злость сменялась апатией.       — Есть исследование... — тихо начал Профессор. Он сидел, прижавшись спиной к зеркалу; было видно, как холод расплывается по его лопаткам. Флоренция сидела ближе всех к нему и невольно повернула голову на голос. — Холод коварен. Существует теория, что экстремальное снижение температуры блокирует участки мозга, отвечающие за социальный страх и эмпатию. Человек становится чистым инстинктом. Агрессивным, первобытным... Так что их метафора с ”остыванием” наших эмоций в данной ситуации не совсем некорректна.       Профессор поймал её взгляд. Флоренция сжала губы. Посмотрела в угол, где сидели сжавшиеся Денвер и Токио, а затем подняла глаза к потолку. Там, в зеркальном небе, она нашла отражение Берлина. Он сидел с Палермо и Хельсинки.       Флоренция прижалась затылком к холодной поверхности. Каждый выдох — густой пар. Она спрятала заледеневшие пальцы под мышки, сворачиваясь в клубок, стараясь сохранить крошечный очаг тепла внутри груди.       — Всё это... бесчеловечно, — снова заговорил Профессор.. — Человеческая жизнь не может быть частью системы. Тот, кто это придумал...       Он заглянул ей в глаза, ища союзника, но Флоренция ничего не ответила. Она снова перевела взгляд на отражение Берлина, а затем тяжело прикрыла веки.       — Сколько, твою мать, мы должны здесь торчать?! — Взрыв Денвера был подобен грому. Флоренция вздрогнула, открывая глаза.       Денвер подскочил к двери и со всей силы ударил по ней кулаком.       — Я больше не могу! — его губы посинели, руки ходили ходуном от крупной дрожи. — Не смогли убить меня там, решили заморозить? Вы чёртовы ублюдки!       — Сынок, не глупи, сядь, — Москва попытался поймать его за плечо.       Начался хаос. Денвер, окончательно сорвавшись, набросился с криком на Палермо, который отпустил очередную циничную шутку. Берлин медленно поднялся, вставая между ними и вытягивая руку в сторону Палермо — не то защищая, не то приказывая замолчать.       Флоренция отодвинулась еще дальше в тень, прижимая колени к подбородку. Её клонило в сон. Время стерлось. Она не знала, сидят они здесь час или уже девять. Кожа стала ледяной и нечувствительной, мышцы сковало так, что любое движение причиняло тупую боль.       — Опять отделяешься от коллектива? — Голос раздался совсем рядом, и она с трудом подняла голову.       Берлин сидел бок о бок с ней, откинув голову на зеркало. Его спокойствие на фоне этого мороза казалось чем-то сверхъестественным.       — Не вижу тут коллектива... и союзников больше не ищу, — выдавила она. Зубы мелко постукивали, челюсть сводило судорогой. Голосовые связки, стянутые холодом, едва слушались. — Спасибо... Хватило одного...       Она выпрямилась, уставившись в зеркало напротив.       — А я ведь думал, ты оценишь изящество момента, — негромко произнес Берлин. — Я ведь сделал тебе одолжение.       — Одолжение? — Шея повернулась с трудом, словно была сделана из несмазанного металла, а плечи непроизвольно подрагивали.       — А что же ещё? — Уголок его губ пополз вверх. — Тебе всё равно ничего не угрожало, ты сама это понимаешь. Твой голос был четвёртым против него и перевесил бы твои три карты с помощью твоего голоса. Но ты бы никогда не отдала карту за Денвера сама так смело, зная, что его убьют. Я видел, как ты колебалась… Ты хотела избавиться от своего голоса... Да... Спрятать его где-нибудь посередине, чтобы не брать на себя кровь этого парня.       Он чуть наклонился, обдавая её лицо своим ледяным, но ровным дыханием.       — Я сделала то, что ты просил, — её голос звучит почти бесстрастно, и от этого он кажется еще злее. Зубы мелко постукивали. — Я проголосовала против Денвера. И сделала бы это потому что у нас был договор. А ты отдал свою карту мне... и называешь это одолжением?       — Неужели ты допускаешь мысль, что я отдал бы голос против тебя, будь ситуация иной? — он едва заметно качнул головой. — Я тоже выполнил свою часть сделки: ты осталась жива.       Он сделал паузу, кончиком пальца коснувшись ледяной поверхности зеркала, словно рисуя на нём невидимый маршрут.       — Понимаешь, моя карта была лишь инструментом, чтобы подтолкнуть тебя отдать этот голос более решительнее. Опять же, чтобы ты осталась жива, таков был договор.       Берлин чуть прищурился, вглядываясь в её лицо, и его голос стал еще тише, обретая ту самую пугающую, вкрадчивую глубину.       — Но... Твоя совесть сожгла бы тебя заживо, если бы твой голос стал решающим. А он стал решающим, ведь ты не могла решиться положить ему карту. Я просто избавил тебя от этой вины. Разве не этого ты хотела?       — Какое благородство, — Флоренция попыталась вскинуть бровь, но лицо почти не слушалось. — Такая... трогательная забота о моей совести...       — Имей в виду, — Берлин чуть прищурился, выждал паузу, наслаждаясь её молчаливым гневом. — В следующий раз, когда ты попросишь моей помощи, защиты... плата будет выше. Гораздо выше...       Флоренция посмотрела на него через силу.       — Ты — последний человек, к кому я обращусь, — вытолкнула она сквозь стучащие зубы.       — Не-ет, — он улыбнулся, и в его голосе проступила пугающая, хриплая нежность. — Обязательно попросишь...       Он смотрел на неё с торжеством человека, который уже выиграл партию, хотя она только началась. Флоренция резко отвернулась. Тело выгнуло мелкой судорогой, дыхание перехватило, а перед глазами на мгновение поплыли серые пятна.       Берлин молча расстегнул свой комбинезон. Под ним оказалась футболка. Он стянул её, оставаясь с голым торсом в этом ледяном аду, и протянул ткань ей.       — Бери, — негромко произнес он. — Считай, что это всё еще входит в нашу первую сделку.       Флоренция посмотрела на футболку, потом на его бледную кожу, покрывающуюся мурашками, а потом точно в глаза.       — Иди ты к чёрту, Берлин, — прохрипела она, отворачиваясь. Она сжала колени еще сильнее, чувствуя, как мороз вымораживает последнюю искру жизни в её клетках.       Берлин неторопливо застегнул комбинезон обратно до самого верха, пряча голую кожу от холода. Затем он аккуратно сложил футболку, и положил её себе на колени — ровным квадратом, словно это был не просто кусок ткани, а нечто ценное.       Флоренция до боли в шее отвернула голову в сторону. В противоположном зеркале, среди бесконечного коридора отражений, она видела его — спокойного, методичного, невозмутимого. Когда он закончил возиться с тканью, он медленно поднял голову. Его взгляд в отражении безошибочно нашел её глаза.        Они замерли так на несколько секунд — глаза в глаза через стекло. Берлин не шевелился, просто смотрел, не меняя выражения лица. Флоренция не отводила взгляд, пока глаза не начало резать от сухости и холода. Наконец, она просто прикрыла веки. Она глубже засунула ледяные пальцы в комбинезон, пытаясь нащупать остатки тепла под ребрами, и еще сильнее вжала голову в плечи.