Часть 6

      Флоренция привалилась затылком к зеркальной стене. Стекло за спиной казалось не твердым, а жидким, готовым поглотить её. Время потеряло форму. Холод больше не обжигал кожу — он забрался под ребра, вытесняя кислород и замедляя пульс до едва уловимых толчков.       В бесконечных коридорах отражений она видела сотни своих лиц: бледных, с посиневшими губами и пустыми глазами. Ей казалось, что настоящая Флоренция уже давно ушла вглубь зеркал.       Веки стали невыносимо тяжелыми. Каждый раз, когда они опускались, темнота казалась тёплым одеялом. Сладким. Манящим.       Голос доносился откуда-то сверху, тусклый и сухой, как скрип старой половицы. Берлин не смотрел на неё. Он смотрел на свои руки, которые уже почти не слушались.       — Говорят, перед самым концом становится очень жарко, — он чуть наклонил голову. — Организм выбрасывает последний резерв, обманывая мозг. Рисует себе... солнце Марбельи, пока кровь внутри превращается в битый песок.       Он медленно перевел взгляд на футболку на своих коленях — она промерзла насквозь. Поднял глаза вглубь зеркального коридора.       Найроби исступленно растирала свои предплечья, быстро-быстро водила ладонями по ногам. Её движения были рваными, механическими. Чуть дальше Рио и Денвер, согнувшись, почти бежали по кругу, пытаясь выжать из своих тел хоть каплю тепла.       Палермо всё это время вполголоса обсуждал что-то с Профессором, прижимая ладонь к уху и сосредоточенно хмурясь. Почувствовав на себе взгляд Берлина, Палермо поднялся. Он обхватил себя руками, впиваясь пальцами в плечи, и, не сводя взгляда с Берлина, двинулся к ним. Его шаги по ледяному зеркальному стеклу звучали тяжело.       — Вряд ли им нужна смерть. — Палермо произнес это тихо, почти не размыкая губ. Он опустился рядом, присаживаясь между Берлином и Флоренцией. — По крайней мере, не всех нас и не так быстро.       — Они хотят пытки, — поддержал его Берлин.       — Ты еще живая? — Палермо повернул голову к Флоренции.       Она, не поворачивая головы, посмотрела на него. Хотела кивнуть, но голова лишь пошла мелкой дрожью, которую она была не в силах остановить.       — Держись, — хрипло бросил Палермо. — Эти, — он коротко кивнул в сторону Найроби и мечущегося Денвера, — уже на грани. Говорят, что им нахрен больше не нужны эти комнаты. Выйти хотят.       — У них просто нет выдержки, — Берлин хрипло засмеялся. — чтобы просто...       В центре зала Токио резко остановилась, тяжело дыша. Её лицо было серым.       — Да пошло всё! — выкрикнула она, и звук её голоса болезненно ударил по зеркалам. — Откройте эту чёртову дверь! Хватит с нас!       Она резко развернулась и направилась к двери, но Рио, чьи движения казались замедленными, успел перехватить её руку.       — Токио, не нужно... — он едва держался на ногах, но сжал её ладони своими, пытаясь растирать их. Он тянул её назад, в центр их маленького круга, пока она бессильно пыталась вырвать руки из его ледяной хватки. — Не сейчас, пожалуйста... Мы столько здесь мёрзли, ради чего...       Тяжелый щелчок электронного замка прозвучал громко, разрывая стерильную тишину ледяного куба. Дверь отворилась. Все замерли, глядя на темный проём, который казался порталом в другой мир центрального зала.       — Ты что сделала, Токио? — Найроби сделала шаг, её голос дрожал от недоверия и страха. — Мы просидели здесь столько времени чуть не отморозив себя до белого коления, а ты...       — Мы провалились? — Хельсинки тяжело поднялся с пола и уровнялся с Найроби.       Берлин переглянулся с Палермо. В этом коротком взгляде не было облегчения. Палермо поднялся первым, его суставы хрустнули в тишине.       Берлин встал следом, сохраняя привычную, почти пугающую грацию даже сейчас, когда его тело промерзло до костей. Обернулся, чтобы протянуть руку Флоренции и помочь ей подняться, но она бросила на него острый, колючий взгляд. Игнорируя его жест, она уперлась ладонью в стеклянную стену. Стекло под пальцами было обжигающе ледяным, рука соскальзывала, но Флоренция, стиснув зубы, медленно поднялась сама.       — Она же попросила выйти, — Палермо направился к двери самым первым. Он остановился у проема и коротким, издевательским жестом указал на открывшуюся темноту коридора. — Вот и пожалуйста. Боги услышали твою просьбу, Токио, и снизошли к нам. Спасибо, дорогая.       — Может, просто десять часов уже прошли? — Профессор произнес это так тихо, что его голос утонул в шуме общего движения. Никто не услышал.       Один за другим они потянулись из ледяной ловушки. Как только они пересекли порог и вошли в центральный зал, тепло ударило по коже. Это не было приятным ощущением — оно полоснуло по телу, как раскаленное лезвие. Резкий перепад температур отозвался невыносимой болью: мышцы сводило судорогой, по коже пошли колючие искры, и каждый вдох теперь казался попыткой проглотить кипяток.       Найроби сразу же села на пол, прислоняясь к стене. Смена температуры была слишком резкой, воздух в зале казался густым и душным.       — Все нормально? — Москва склонился над ней.       Она лишь коротко кивнула и спрятала лицо в коленях, прижимая их к себе так сильно, словно пыталась слиться в один кокон. Хельсинки вместе с Москвой дошли до центрального стола и тяжело опустились на стулья.       Профессор вышел последним. Он осторожно прикрыл за собой зеркальную дверь, словно боялся, что холод может вырваться вслед за ними. Его взгляд на мгновение задержался на Флоренции: она медленными, неуверенными шагами пятилась в сторону комнат, подальше от всех.       Палермо догнал её в коридоре. Берлин шёл следом — не спеша, с прямой спиной, будто и не было этих часов в ледяном склепе.       — А если они всё ещё закрыты? — услышала Флоренция голос Палермо за спиной.       Она не ответила. У неё не было сил даже на то, чтобы повернуть голову. Дошла до своей двери, коснулась ручки и замерла на долю секунды. Металл поддался. Дверь открылась, но на лице Флоренции не было ни облегчения, ни радости — только тупое, выжигающее изнутри оцепенение.       Она зашла в комнату. Каждый шаг отдавался в костях сухой болью. Доползла до кровати и стянула тяжелое одеяло. Медленно осев на матрас, она завернулась в него с головой, лихорадочно подтыкая края под себя, чтобы не осталось ни одного открытого участка кожи. Только узкая щель для глаз и носа.       Флоренция сжалась калачиком, ложась на кровать и пытаясь поймать остатки собственного тепла. Тело кололо тысячами раскаленных игл. Казалось, она лежит в кипятке, кожа горела, но внутри всё оставалось ледяным.       Она прикрыла глаза, чувствуя, как веки обжигает изнутри. А когда снова открыла их, глаза уже были наполнены влагой. Одна единственная слеза, горячая и соленая, медленно скатилась по виску и впиталась в белую ткань одеяла.       Сон пришел мгновенно, тяжелый и душный, похожий на обморок. Ей казалось, что она всё еще в том зеркальном кубе, но лёд под ней начал плавиться, превращаясь в вязкую смолу.       Флоренция проснулась от того, что ей стало невыносимо, до одури жарко. Тело, еще пару часов назад казавшееся куском мёрзлого мяса, теперь полыхало. Она резким движением откинула одеяло и прижала ладонь ко лбу — кожа была сухой и горячей. Прикрыла глаза, пытаясь унять головокружение.       Тихий щелчок двери заставил её судорожно распахнуть глаза. Всё тело мгновенно бросило в холодный пот.       Профессор осторожно стоял в проходе, не решаясь зайти внутрь. Он помедлил секунду, затем сделал шаг вперед и бесшумно прикрыл за собой дверь.       — Тебя долго не было, я думал, что-то случилось, — настороженно произнес он.       Флоренция лишь сморщила нос, чувствуя, как любой звук отдается пульсацией в висках.       — Колода молчит, — продолжил Профессор, оставаясь у двери и не сводя с неё внимательного взгляда. — Тебе бы выйти поесть. Сейчас нужны силы. Никто кто не знает, что будет дальше.       — С чего такая забота обо мне? — Флоренция не хотела звучать грубо, но голос, севший от холода, придал вопросу излишнюю резкость.       Профессор подошел ближе и присел на край кровати. Матрас чуть прогнулся под его весом.       — Мы же команда, — он нервно улыбнулся, но тут же снова стал серьезным. — Нам нельзя делиться. Мы все видели, что будет, если каждый станет играть только за себя. Нам снова закроют комнаты, лишат еды, воды, воздуха. Нам нужно стать единым целым.       Пока он говорил, его руки жили своей жизнью: он потянулся к краю одеяла и медленно, с почти маниакальной аккуратностью, расправил его, выравнивая по линии матраса.       — Не все это примут, — Флоренция нырнула носом в подушку и тяжело выдохнула. Собрав остатки сил, она поднялась, окончательно скидывая одеяло на пол.       — Глупо этого не замечать, — Профессор покачал головой. — Вставай, тебе нужно поесть. Нужно трезво мыслить. Мы хотим кое-что обсудить позже в моей комнате.       Он коротко похлопал ладонью по матрасу и поднялся. Перед тем как выйти, он снова подошел к двери и приложил ухо к дереву. Флоренция проводила его тяжелым взглядом.       — "Мы" — это кто? — её голос прозвучал глухо, с отчетливой порцией яда. — Ты, Палермо и... Берлин?       Профессор замер у самой двери. Он медленно обернулся, поправляя очки, и на его лице отразилось искреннее, почти наивное замешательство.       — А что не так? Мы же команда. — тихо спросил он.       — А ты спроси своего любезного Берлина, — с отвращением фыркнула она.       Он еще раз посмотрел на сжавшуюся под простыней фигуру, качая головой. Приоткрыл дверь и, прежде чем выйти, негромко добавил:       — Поешь, пожалуйста.       Флоренция стояла на кухне в полном одиночестве. Кусок в горло не лез, но Профессор был прав — ей нужны были силы, чтобы просто держать спину прямо. Она нашла в холодильнике сыр, отрезала ломтик и положила его на кусок хлеба.       За спиной раздался голос, вкрадчивый и мягкий, как шёлк, обмотанный вокруг лезвия:       — Знаешь, лишить нас комнат навсегда — это было бы лишь мелкое неудобство, — Берлин стоял в дверном проеме, засунув руки в карманы. — Настоящий ад начнется тогда, когда они лишат нас еды. Представь, Флоренция, как быстро слетит эта позолота цивилизации. Представь, как некоторые завтра будут грызть друг другу глотки за последний кусок черствого хлеба. Это ведь так естественно — превращаться в зверей, когда желудок начинает переваривать сам себя.       Флоренция замерла. Она оторвала от губ кусок хлеба, а тот, что уже был во рту, встал поперек горла. Ей нужно было усилие, чтобы проглотить его. Она медленно обернулась и увидела довольное лицо Берлина.       — Ты ешь... ешь, конечно, — Берлин фривольно склонил голову набок, наблюдая за ней с хищным любопытством.       Он аккуратно прошел вперед, остановившись у неё за спиной так близко, что его горячее дыхание коснулось её затылка.       — Кто знает, какой кусок хлеба для тебя будет последним в этой... гостеприимной обители.       Флоренция медленно повернула голову к нему, опустив руку с едой. Сердце забилось быстрее, но взгляд остался ледяным.       — Ты мне угрожаешь?       — Упаси господь, Флоренция, — Берлин картинно вскинул брови, прикладывая руку к груди. — Как вообще эта мысль коснулась твоей прелестной головы?       Он прошел дальше к столу, по-хозяйски взял с полки гроздь винограда и оторвал одну ягоду. Медленно, почти смакуя процесс, он положил её в рот.       — Мы же команда, — он игриво вздернул бровью, глядя на неё сквозь прищур. — Если ты, конечно, попросишь об этом. Давай, попроси меня.       Флоренция лишь приподняла бровь, всем своим видом показывая, что скорее умрёт от голода, чем произнесет хоть слово просьбы. Её молчание было красноречивее любого отказа.       — О, да... — Берлин негромко рассмеялся. — Знаю, знаю. Профессор заходил к тебе. И теперь ты наивно веришь, что он сможет тебя защитить?       Он покачал головой, высоко поднимая подбородок и глядя на неё сверху вниз.       — Он верит, что людей можно объединить общим делом, но только я знаю, как реально устроен этот мир. В этом мире, Флоренция, выживает не тот, кто верит в команду, а тот, кто знает, на чьей шее замкнется петля первой.       Берлин замолчал. Его присутствие стало почти физически невыносимым, заполняя собой всё пространство кухни. Он сделал шаг вперед — медленный, вкрадчивый, не нарушая тишины ни единым лишним звуком. Флоренция застыла.       Берлин аккуратно сократил расстояние, останавливаясь в паре сантиметров от неё.       — Удивительно... такая тонкая кожа, а за ней — целая жизнь. — Он медленно опустил глаза на её шею, словно изучая пульсацию жилки на бледной коже. — Знаешь, я невольно думаю о том, какая она хрупкая. Всего лишь несколько позвонков, отделяющих гордость от полного смирения.       Он медленно поднял руку. Флоренция не пошевелилась, хотя каждый инстинкт требовал отшатнуться. Берлин коснулся её шеи тыльной стороной указательного пальца. Его кожа была сухой и гладкой. Он медленно провел пальцем вверх, до самой челюсти, фиксируя её подбородок. А затем он поднял глаза — прямо ей в глаза.       — В этом мире, — прошептал он, и его зрачки казались бездонными колодцами, — важно лишь то, кто держит руку на пульсе. А Профессор... Профессор слишком боится крови.       Он не убирал руку, заставляя её выдерживать этот взгляд. Но отступил так же внезапно, как и подошел, и, не оборачиваясь, направился к выходу, оставив её одну с недоеденным хлебом и обжигающим следом от его пальца на шее. Его шаги стихли в общем зале.       Она медленно положила кусок хлеба обратно на стол. Еда теперь казалась чем-то грязным, абсолютно лишним. Ладонь сама собой поднялась к горлу, накрывая то самое место, где только что скользил его палец.       Флоренция плотно прижала ладонь к шее, словно пытаясь стереть само ощущение его присутствия, и медленно запрокинула голову. Горло сдавило спазмом. Она смотрела в потолок, в эти стерильные лампы, которые слепили глаза.              Колода молчала долго. Но тишина прервалась снова голосом, собрав всех в общем зале за столом.       Денвер нервно теребил ногой, и этот дробный, ритмичный звук эхом отдавался от каменного пола. Берлин сидел напротив него и смотрел так, будто взглядом пытался остановить его нервный тик, но Денвер был на своей волне, прожигая взглядом Профессора.       Профессор держал в руках закрытый небольшой ящик. Внутри которого были сложены черные карты с вопросами к каждому, кто тут находился за столом.       — Давай начинай уже, — Найроби сложила руки на стол в замок и наклонила корпус вперед.       Профессор открыл шкатулку. На каждой карточке было обращение к каждому из присутствующих. По правилам Колоды нужно было отвечать правду. Ложь — дисквалификация. А дисквалификация в этом доме уже не казалась простым словом.       Профессор поднял первую карточку, которая лежала сверху. Его пальцы коснулись матового черного картона, и он замер. Он долго всматривался в текст, словно надеялся, что буквы исчезнут или изменятся. Его губы дрогнули, и он судорожно поднял глаза на Найроби. Та невольно от этого взгляда выпрямила спину, почувствовав, как к горлу подкатывает липкий холод.       — Найроби, — тихо сказал Профессор, а затем сглотнул, чувствуя, как голос становится чужим.       — Что ты почувствовала в ту секунду, когда за твоим сыном закрылась дверь полицейской машины? Это ведь было не только горе, верно? Расскажи, какое это сладкое, пьянящее освобождение — понимать, что тебе больше не нужно за ним следить.       Профессор читал эти строки, и его голос начал предательски дрожать. Его пальцы, сжимавшие карточку, дрогнули, а по лицу пробежала судорожная тень — ему было почти физически тошно от того, что он становится инструментом в руках этой садистской игры. Он не просто читал — он вскрывал живого человека, и осознание этого заставляло его зрачки за очками испуганно расширяться.       — Теперь никто не мешает тебе и дальше толкать дурь. Что маленький ребенок больше... — он запнулся, словно слова физически горчили у него на языке. — больше не путается под ногами и не тянет из тебя ресурсы. Признайся... ты ведь вздохнула с облегчением, когда избавилась от этой обузы ради очередной партии товара?       В зале повисла такая тишина, что стало слышно, как гудит электричество в лампах под потолком. Найроби не шевелилась. Её замок из пальцев медленно начал распадаться, а лицо застыло, превращаясь в восковую маску. В глазах вспыхнула такая неистовая смесь боли и ярости, что Рио, сидевший рядом, невольно отшатнулся.       Найроби сделала глубокий вдох и подорвалась с места, тыча пальцем в потолок, где, как она верила, скрывались глаза их мучителей.       — Что я чувствовала, сукины дети? Облегчение? — Она вскипала, голос дрожал от неистовой ярости. — Хочу я посмотреть на вас, когда у вас заберут детей! Ты чувствуешь только боль и ненависть к себе. И дай бог вам, суки, испытать такое же!       Она резко задвинула стул. Дерево со скрежетом полоснуло по полу. Найроби рукой оперлась о спинку, склоняя корпус вперед, словно готовая прыгнуть на любого, кто посмеет кивнуть или прокомментировать это.       — Найроби, — прозвучал синтетический, безликий голос Колоды, заставив всех вздрогнуть. — Этого недостаточно. Посмотри на лица своих друзей. Они, как и мы, хотят большего.       Звук прекратился так же внезапно, как и начался. Найроби подняла глаза и медленно осмотрела каждого за столом. Флоренция видела в её зрачках не только огонь, но и бездонную, выжигающую боль и дикое нежелание произносить это вслух, выставлять свое нутро на потеху.       — Никогда. Никогда я не испытывала то, что написано в этой чертовой карточке. — Она посмотрела на руки Профессора, который всё еще сжимал злосчастный картон. — Боль. Вот что я чувствую по сей день. Эй, довольна, Колода? Достаточно ли тебе?!       — У тебя... — нерешительно спросил Рио, нарушая воцарившуюся тишину. Он смотрел на неё снизу вверх, и его голос звучал совсем по-детски. — У тебя был сын?       — Был... — нервно выдохнула Найроби, и её плечи на мгновение опали. — Он и есть. Только очень, очень далеко от меня. И я верну его себе, Колода! Я выйду отсюда, найду его и верну, ты слышишь меня?!       Она со скрипом отодвинула стул и упала в него, словно из неё разом выкачали весь воздух.       Все сидели, прикованные взглядами к Найроби, переваривая услышанное. Флоренция видела, как Денвер отвел глаза, а Москва тяжело вздохнул. Профессор же выглядел так, будто эта карточка весила тонну. Его пальцы дрожали, когда он медленно опустил руку обратно в шкатулку.       Он нащупал следующую карту и замер. Флоренция заметила, как он судорожно сглотнул, прежде чем вытащить её на свет.       — Москва, — Профессор поднял глаза и встретил взгляд мужчины. Москва сидел неподвижно, сложив тяжелые, мозолистые ладони на столе. Он уже ожидал удара в свою сторону, его лицо превратилось в суровую маску смирения.       Профессор опустил глаза, вчитываясь в черный картон. Его голос стал тише, в нём проскользнула глубокая печаль.       — Каково это — бросить женщину, которую ты когда-то любил, на обочине жизни? Расскажи, как ты оставил мать своего сына умирать в канаве от передозировки, потому что тебе было проще сбежать, чем спасать её. Ты ведь и отцовство свое провалил точно так же, не так ли? Сделал сына таким же неудачником, как и ты сам.       Профессор запнулся, и его рука с карточкой дрогнула. В зале стало нечем дышать. Денвер, сидевший через два стула от Москвы, вдруг перестал дышать. Его глаза расширились, а лицо залила краска бешеного, неуправляемого гнева.       — Денвер, — Профессор произнес это имя с карточки так, будто оно весило больше всех предыдущих слов, — как тебе такая правда от отца?       На мгновение в зале стало так тихо, что было слышно, как расширяются зрачки у сидящих за столом. Имя "Денвер" перестало быть просто названием города на карте. Оно обрело плоть, кровь и фамилию.       Денвер подскочил с места так резко, что стул с грохотом отлетел к стене. Все взгляды за столом, полные оцепенения и внезапного прозрения, заметались между старым шахтером и молодым парнем.       — Отец?! — Рио прикрыл рот рукой, его взгляд метался от седой бороды Москвы к острым скулам Денвера, пытаясь найти и теперь мгновенно находя общее в их чертах. — Вы что... вы родные?       Денвер не смотрел на него. Он смотрел на Москву, и в этом взгляде была такая концентрация боли и предательства, что, казалось, воздух вокруг них сейчас заискрится.       — Это правда? — прохрипел Денвер. — Про маму... то, что там написано... Ты сказал, она ушла! Ты сказал, она нас бросила! Ты... ты оставил её там?!       Денвер стоял, тяжело дыша, и каждое его слово вырывалось из груди с присвистом, будто ему не хватало кислорода. В эту секунду для него перестали существовать и стерильные лампы зала, и ледяной взгляд Берлина, и сама Колода с её садистскими правилами. Весь мир сузился до одной-единственной точки — до поникшей фигуры отца.       Его взгляд буквально пепелил Москву. Это был не просто гнев, это была выжигающая, ядовитая обида человека, которого предали в самом фундаменте его жизни. В глазах Денвера закипали слёзы, но он не давал им скатиться, и от этого его лицо казалось перекошенной, красной маской ярости.       Ему было плевать, что Токио язвит у него за спиной, плевать, что Профессор смотрит на них с нескрываемым ужасом. Правила анонимности, запрет на личные связи — всё это разлетелось в труху. Денвер подался вперед, опираясь кулаками о стол так сильно, что костяшки побелели и затрещали.       — Смотри на меня! — взревел он, и этот крик, полный первобытной боли, заставил Рио вздрогнуть и вжаться в стул. — Смотри мне в глаза и скажи, что это ложь! Скажи, что ты не бросал её подыхать, как собаку!       — Сынок...       В этот момент Денвер был готов разнести этот зал в щепки, наброситься на собственного отца или самого чёрта — лишь бы заглушить тот оглушительный треск, с которым внутри него ломался образ единственного человека, которому он верил.       — Ты... — Денвер запнулся, голос сорвался на хриплый полушепот, который был страшнее любого крика. — Ты всё это время смотрел мне в лицо... и врал. Каждую секунду моей жизни ты врал.       Для Денвера в ту минуту Москва перестал быть отцом, став просто очередным преступником, совершившим самое гнусное из возможных преступлений.       Москва признался. Коротко, глухо, стараясь избегать подробностей, чтобы не делать Денверу еще больнее.       Профессор выдержал долгую паузу, давая тяжелому воздуху в зале хоть немного остыть. Он медленно опустил руку в ящик и достал следующую карту.       — Палермо.       Тот с интересом вскинул брови. В его позе не было ни капли страха — только хищное, колючее любопытство. Он слегка повернул голову, перекинувшись коротким взглядом с Берлином. В этом взгляде читалась уверенность двух заговорщиков, которые знают друг о друге всё и не ждут подвоха. Палермо даже позволил себе легкую, предвкушающую улыбку.       Профессор всмотрелся в текст. Он прочитал карту до конца, и его лицо вдруг сделалось серым. Он поднял глаза на Палермо, затем быстрым, почти испуганным взглядом скользнул по Берлину, тут же опустил голову и начал читать.       Ожидающая улыбка всё еще не сходила с лица Палермо, когда раздались первые слова:       — Сколько лет ты потратил, вымаливая взгляды, которые предназначались другим? Сколько раз ты давился своими чувствами, глотая их, как битое стекло, лишь бы не выдать свою жалкую, рабскую преданность?       Улыбка сползала с лица Палермо с каждым прочитанным словом, обнажая нечто сырое и беззащитное. Его самоуверенная поза медленно рассыпалась, но он пытался ухватиться за последнее.       — Что ты готов умереть за того, кто даже не заметит, как на ботинках останется твоя кровь? — Профессор замолчал. Имя застряло в горле, как острый осколок стекла. — Каково это, Палермо, любить Берлина?       Имя ударило по стенам, отразилось от холодного камня и хлестнуло Палермо по лицу. Его глаза, полные накопленной годами горечи и выжженного дотла обожания, медленно, дюйм за дюймом, переместились на человека, сидевшего по правую руку от него.       Берлин не шелохнулся. Он продолжал сидеть в своей идеальной, аристократичной позе, как будто слушал изысканную оперу. Но Флоренция, сидевшая напротив, заметила, как на его шее едва заметно дернулась жилка.       Токио откинулась на спинку стула, и смех, лишенный всякого тепла, ударил по нервам каждого присутствующего.       Флоренция не обратила внимания на издевательский смех Токио. Она смотрела только на Палермо. Она видела, как он всем видом пытался сохранить ту язвительную усмешку, которая была у него до звучания вопроса. Он отчаянно цеплялся за маску, но губа, поднимаясь в попытке изобразить привычный оскал, предательски дрогнула вниз, обнажая на мгновение загнанного, израненного зверя. Флоренция перевела взгляд на Берлина: он был неподвижен. В нем не было ни капли сочувствия.       Все остальные, затаив дыхание, продолжали смотреть на Палермо, ожидая взрыва. Тот медленно поднял руку, потирая переносицу, и вдруг коротко, хрипло рассмеялся в ответ — уже своим привычным, пропитанным цинизмом голосом. Потом вскинул голову, и хотя его глаза всё еще блестели от не пролитой горечи, голос уже обрел прежнюю сталь.       — Колода, ты разочаровываешь меня своей тягой к дешевому драматизму. — Палермо снова сложил руки на груди, восстанавливая свою броню. — Прошу, оставь свои сопливые метафоры для дешевых романов.       В ту же секунду из динамиков раздался холодный, искусственный голос Колоды, который перерезал его браваду:       — Палермо, тебе не нужно прятать свою боль за этим дешевым пафосом. Ты должен сказать правду. Посмотри в глаза Берлину и скажи, каково это. Иначе этот "дешевый роман" закончится для тебя дисквалификацией.       Голос умолк, оставив после себя звенящую тишину. Палермо опустил глаза, но при этом не опустил гордо поднятой головы. Берлин смотрел на него, не отрываясь. В его взгляде читалось ожидание ответа. Казалось, он и так всё это знал или чувствовал, но сейчас для него этот момент был красивым, изысканным раскрытием карт на столе.       Палермо выдохнул. Он долго не поднимал глаз, рассматривая полированную поверхность стола, словно собирая остатки себя воедино.       — Это утомительно, — Палермо наконец поднял голову, смотря прямо в глаза Берлину. — Каждый божий день. Но!       Он замолчал на секунду, а затем поднял указательный палец кверху, обращая взгляд к потолку, прямо к невидимым микрофонам Колоды:       — Моя боль — это мой выбор, и она стоит дороже всей вашей "правды". Колода, ты это хотела услышать?       — Серьезно? — Токио залилась смехом, в котором слышалось злое торжество. — О боже, как трогательно! Наш Палермо — просто влюблённая девчонка? А я то думала..       — Сейчас до тебя дойдем, — неожиданно тяжело вступился Хельсинки, глядя прямо на Токио.       Её довольная улыбка тут же спала. Токио медленно повернула голову и обожгла великана взглядом, в котором читалось обещание скорой расправы, но Хельсинки даже не моргнул.       Все остальные в зале продолжали смотреть на Палермо, но Профессор уже тянулся к шкатулке. Его рука дрожала.       — Рио. Ты помнишь ту комнату в конце коридора? Помнишь ту девочку, которая была слишком пьяна, чтобы сказать "нет"?       Рио замер. Его лицо мгновенно стало белым, как мел. Он начал медленно, едва заметно качать головой из стороны в сторону.       — Шумная вечеринка, дешёвый алкоголь и таблетки, которые ты глотал, не задумываясь. — продолжал Профессор, и по его щеке скатилась капля пота. — ты внушил себе, что тебя там не было. Но ты знал, Рио. Ты слышал её крики через стену, ты видел, как твои "друзья" заходили туда один за другим, и ты просто закрыл на это глаза. Расскажи нам правду: ты был одним из них? Или ты просто позволил сломать жизнь ребенку, чтобы не портить себе вечер?       — Нет... — сорвалось с губ Рио. Он начал мотать головой уже сильнее, резче. — Нет, этого не было. Это ложь!       Все присутствующие за столом замерли в оцепенении. Токио, которая только что смеялась над Палермо, теперь смотрела на Рио с выражением чистого, неразбавленного ужаса. Денвер сжал челюсти так, что послышался хруст. Удивление на лицах сменилось брезгливостью.       — Это подстава! Я вам клянусь, этого не было! — Рио дрожал так сильно, что его зубы выбивали дробь.       Он вскочил, озираясь на всех испуганно, как загнанный оленёнок. В его глазах не было ни капли лжи — только кристально чистый, парализующий ужас.       — Я не возьму этого на себя! Меня там не было, чем хотите поклянусь! Я не знал этого!       Флоренция чувствовала, как её собственное тело начинает дрожать. Она смотрела на испуганного мальчика и видела правду. Либо просто хотела в это верить.       — Просто расскажи, что было, и пойдем дальше, — бросил Берлин.       — Я не буду признавать того, чего не было! — Рио вцепился пальцами в волосы, почти выдирая их с корнем. — Я вам клянусь. Колода просто хочет меня убить.       — Но Колода... — начал было Палермо, пытаясь опереться на логику системы, но Токио резко его перебила.       — Если он сказал, что ничего не было, значит, не было! — отрезала она, и её взгляд был острее ножа. — Влюбленным девочкам слова не давали.       Палермо вцепился взглядом в Токио, она ответила тем же — между ними искрило от взаимной неприязни.       Флоренция, не в силах больше просто стоять рядом, подошла к Рио и осторожно положила руку ему на плечо.       — Мы верим тебе, Рио. — Она наклонилась к нему, заглядывая в заплаканные глаза. — Просто скажи, что Колода хочет услышать, иначе они тебя убьют.       — Я не буду этого говорить... — шептал он, сжимаясь. — Я там... меня там не было. Они всё сами...       — Парень, не глупи, серьёзно, — Берлин выпрямил спину и подошел вплотную. Флоренция вскинула голову, встретившись с Берлином взглядом. В этом столкновении было столько напряжения, что она инстинктивно одернула руку с плеча Рио. Парень метался глазами между ней и Берлином, как между спасением и казнью.       — Просто скажи, что это было, — вкрадчиво повторил Берлин.       — Я не могу сказать то, чего не знаю! — губы Рио синели. Страх заполонил все мысли, он больше не мог соображать.       — Они же не могут говорить неправду, — подала голос Найроби, и в её интонациях слышался надлом. — Они знают про моего сына... про Москву, Денвера и Палермо. Рио?       — Да не было этого ничего! — вскричал Рио, захлебываясь слезами. — Я ничего не видел и не слышал! Я не знал, что там было, я клянусь! Я отказываюсь это говорить!       Флоренция видела: он не сломается. Он скорее умрет, чем признает эту грязь. Она снова потянулась к нему, с сочувствием заглядывая в лицо, а он лишь отчаянно мотал головой.       — Рио, пожалуйста... Нельзя отказываться от правил. Они тебя дисквалифицируют.       — А нас опять лишат комнат... — Закатил глаза Палермо, но Рио наотрез отказывался что либо принимать. — Ты подставишь нас всех.       — Рио, — раздался голос. — Ты сделал свой выбор. Колода принимает его.       Выстрел прозвучал быстро, из ниоткуда. Сухой, хлесткий хлопок.       Флоренция почувствовала, как под её ладонью тело Рио внезапно начало обмякать. Она вздрогнула, прижимая руку к своей груди, словно пуля прошла сквозь неё. Тело Рио рухнуло на пол, и под его спиной, на светлом дереве, мгновенно начало расплываться ярко-красное пятно. Пуля попала прямо в грудь.       Дыхание Флоренции перехватило. Воздух застрял в легких раскаленным свинцом. Она верила ему. Точнее, хотела ему верить. Будто эта смерть была не случайностью, а хладнокровной травлей Колоды, что жизнь каждого здесь — лишь каприз невидимой машины.       Флоренция подняла глаза на Берлина. И он увидел, как ужас внутри Флоренции закипает, превращаясь в нечто необратимое. Из её глаз выкатились две тяжелые, обжигающие слезы, но она не отвела взгляда. Теперь она понимала — здесь нет правых. Здесь есть только выжившие.       — Продолжаем, — механический голос Колоды прорезал тяжелое дыхание, и этот звук показался святотатством в зале, где еще не остыло тело Рио. — Профессор, чья карта следующая?             Профессор не поднял головы. Он смотрел на Рио — на то, как нелепо подвернута его рука, как быстро темнеет дерево пола под его спиной. Пальцы Профессора, испачканные в невидимой, но ощутимой вине, судорожно зарылись в шкатулку. Черный картон карточки задрожал в его руках, как живой.       Он зажмурился на мгновение, словно надеялся, что когда откроет глаза, буквы исчезнут. Но чуда не произошло.       — Берлин, — выдохнул он.       Флоренция не шелохнулась. Она всё еще стояла у тела Рио, чувствуя, как под подошвами кроссовок липнет чужая жизнь. Она не сводила глаз с Берлина. А он, в свою очередь, смотрел прямо на неё, и в его зрачках, расширенных после выстрела, отражался весь этот безумный зал.       Он не торопился. Медленно, с почти вызывающим спокойствием, повернул голову в сторону стола. Его путь лежал мимо неё — так близко, что ткань его комбинезона задела её рукав. Поравнявшись с Флоренцией, Берлин замедлил шаг. Он не остановился полностью, но его движение стало тягучим, как плавящийся воск.       Он чуть склонил голову, сокращая расстояние до того предела, за которым дыхание становится общим. Флоренция замерла, перестав дышать. До её обоняния донесся резкий, металлический запах пороха, смешанный с его парфюмом — чем-то холодным и горьким, как раздавленная полынь.       Берлин не касался её, но она чувствовала исходящий от него жар. Его взгляд скользнул по её влажным щекам, задерживаясь на каждой дорожке от слёз, а затем поднимаясь к неё зрачкам. Его губы, находившиеся в паре сантиметров от её виска, едва заметно дрогнули в подобии усмешки, но ни один звук не сорвался с них. Только тихий, сухой выдох, который обжег её кожу. Он медленно отвел голову, возвращая себе вертикаль, и, не оборачиваясь, пошёл к своему месту.       Флоренция осталась на месте. По её щекам, оставляя горячие дорожки на ледяной коже, скатились еще пару капель слёз.