Часть 14

      Берлин сидел на краю кушетки, чуть ссутулившись — редкость для его всегда идеальной спины. Лист бумаги лежал на колене, придерживаемый ладонью.       Сначала просто перечислил все, что они нашли: LOAADDDRIIS. Начал переставлять, перебирать варианты, составляя короткие слова, комбинации, бессмысленные или почти осмысленные. Ручка в пальцах двигалась быстро, выводя буквы ровными рядами.       Флоренция стояла за его плечом. Её взгляд был прикован к листу. К тому, как ручка выводит очередной вариант, как пальцы Берлина чуть сжимаются, когда слово не складывается.       Она следила за движением его руки, за тем, как он зачёркивает неудачные варианты короткими, резкими линиями. Флоренция неосознанно подняла палец к губам. Кожа там горела, припухшая, будто сохранившая тепло его губ. Подушечка медленно, почти невесомо, провела по нижней губе.       Спустя время зрачки начали терять фокус. Буквы на бумаге поплыли, перестали быть значками, превратились просто в чернильные завитки, темные пятна на белом.       Тем временем Берлин перебрал уже десяток комбинаций. А Флоренция ни разу ничего не сказала — ни подсказки, ни вопроса. Он не оборачивался, пока не заметил, что за спиной не слышно даже дыхания.       Он повернул голову назад. Флоренция стояла на том же месте. Глаза смотрели в лист, но не двигались. Палец на губе продолжал своё медленное, размеренное движение. Его взгляд опустился туда, где её палец касался кожи.       — Одиннадцать букв, — Берлин поднял взгляд к ее глазам. — Почти сорок миллионов комбинаций. Если перебирать по одной в секунду, уйдёт лет десять.       Флоренция моргнула, стряхивая наваждение. Влага на ресницах сделала свет ламп невыносимо острым.       — Вряд ли у нас есть хотя бы час, — продолжил он, ловя её затуманенный взгляд. — И о временных рамках от Колоды ни слова...       Она опустила руку с губ, снова обхватила живот. Он смотрел на неё ещё пару секунд — на то, как она отвела взгляд в сторону, будто искала что-то на стене, на то, как её пальцы сжимают ткань. Потом он молча повернул голову обратно к бумаге — к буквам, к вариантам.       Тогда Флоренция посмотрела на его профиль: прищуренные глаза, сдвинутые брови, линию губ. И когда она внимательно смотрела на него, он резко обернулся, утыкаясь точно в её взгляд. На мгновение его зрачки расширились, фиксируя её смятение, и Флоренция выпрямила спину, будто проглотив стальной штырь. Она тут же отвела глаза, будто смотрела в другое место. Пальцы на животе чуть сильнее сжали ткань.       Флоренция сглотнула и медленно, механически прошла к двери в конце комнаты. Он смотрел на её спину, и уголок его губ снова дрогнул вверх.       Она положила руку на дверную ручку, дёрнула вниз. Закрыто. Но звук был другой — короткий щелчок, будто внутри механизма что-то переключилось, сработал рычаг, а не замок. Она медленно отпустила ладонь, пальцы замерли в воздухе. Дверь не открылась.       — Боюсь, наш гостеприимный хозяин считает, что мы ещё не закончили, — он смотрел ей в спину с лёгкой усмешкой, и она резко обернулась. — Вряд ли они выпустят нас просто так...       Она не ответила, глядя вверх. Взгляд скользнул по стыкам панелей, по теням в углах, пока не наткнулся на несколько едва заметных красных точек, которые пульсировали ровно, спокойно, как маленькие зрачки, вживлённые в бетон. Она тут же прикрыла глаза. И сейчас, стоя у закрытой двери, чувствовала, как к горлу снова подступает этот липкий, удушающий жар.       Память снова подкинула картинку: как его пальцы на её запястье сжались до боли, фиксируя её руку. Как она сама толкнулась корпусом вперёд, сокращая последние миллиметры пространства между ними. Она помнила, как он перехватил инициативу. Как его рука взметнулась к её затылку. Как его губы диктовали ритм, которому она подчинилась.       Флоренция услышала, как он встал с кушетки, и на шуршащий звук открыла глаза. Почувствовала, как по позвоночнику прошел электрический разряд. На секунду — всего на одну короткую, глупую секунду ей показалось, что он идёт в её сторону. Сердце пропустило удар и тут же забилось чаще, глуше, больно ударяя изнутри рёбра.       Но Берлин остановился у соседней кушетки. Чуть поправил комбинезон и опустился на корточки, скрывшись за металлическим корпусом медицинского аппарата. Флоренция выдохнула. Медленно, стараясь, чтобы это не было слышно. Тут же переключилась. Отогнала картинку, которая всё ещё пульсировала перед закрытыми веками. Заставила себя смотреть туда, куда смотрел он. Внимательно и цепко. Видела, как он морщит нос, как сужает глаза, вглядываясь в щели между панелями, в стыки металла.       — Ты когда сейчас пыталась открыть дверь, — Берлин чуть повернул голову к ней, не поднимаясь, — ничего необычного не почувствовала?       Флоренция повернулась к двери, чуть приоткрывая губы. Вспомнила, как внутри механизма что-то переключилось.       Он сжал губы, опёрся ладонями о колени и плавно поднялся. Флоренция подошла к месту, где он только что сидел. Нагнулась. У вентиляционной решетки вился призрачный, белесый туман. Он не поднимался вверх, как дым, а тяжелыми кольцами оседал на пол, заползая в углы.       Она наклонила голову вперёд, втянула носом — и тут же резко закрыла ладонью губы и нос, отшатываясь назад. Горло обожгло. Химическая горечь, приторно-сладкая, с металлическим привкусом, осела на языке. Глаза защипало.             — Боже... — выдохнула Флоренция в ладонь. Белесая пелена уже не стелилась только по полу — она тянулась вверх.       — А вот и наш таймер, Флоренция. — Берлин сухо рассмеялся.       Флоренция отступила от решётки. Спиной, не оборачиваясь, пока не почувствовала за спиной тепло. Она замерла, когда лопатки почти коснулись его груди.       — Постарайся дышать не так глубоко, Флоренция, — шепнул он ей на ухо. — Скоро весь воздух будет отравлен.       Но грудная клетка Флоренции вздымалась глубоко и нервно — жадно хватая воздух, который с каждым вдохом становился всё тяжелее. Она слышала собственное дыхание. Её взгляд метался по стене перед собой — панически, бессильно, ища точку, за которую можно зацепиться, на которой можно зафиксироваться, успокоиться.       — Но зато нам понятно, что Колода не станет вечно созерцать нашу интеллектуальную агонию над этой жалкой анаграммой, — произнёс Берлин ровно, чуть растягивая слова. — Даже слишком ожидаемо.       Его рука, однако, потянулась не к листку. Он нагнулся к кушетке, взял подушку, одним движением стянул с неё наволочку и принялся складывать ткань в несколько слоёв.       — Держи, — протянул он Флоренции аккуратный свёрток. — Дыши через это.       Но она даже не шевельнулась в его сторону. Только сильнее прижала ладонь к лицу, пальцами вминаясь в щёки.       — Флоренция, — Берлин чуть дрогнул скулами, наклоняясь к ней, сокращая дистанцию, а голос стал ниже. — Твоя гордость тебя убьёт. И, поверь, осталось не больше получаса.       Он смотрел ей в глаза, заставляя признать реальность, всё ещё протягивал ткань, но Флоренция не ответила. Тогда он отвернулся, положил сложенную наволочку обратно на подушку.       Он сел обратно на край кушетки, не обращая внимания на белесый туман, который уже плотными кольцами обвивал его лодыжки. Берлин замер на долю секунды, прикрыв глаза, будто очищая сознание от всего лишнего.       Затем его рука пришла в движение. Ручка летала по бумаге с бешеной скоростью, но почерк оставался безупречно каллиграфическим. Он больше не перебирал варианты наугад. Он строил логические цепочки, группировал согласные, выстраивал структуру слова.       Флоренция стояла, прижимая ладонь к лицу, и смотрела на его прямую спину сквозь пелену слезящихся глаз.              Время в комнате превратилось в густой, вязкий кисель. Берлин чувствовал, как воздух окончательно теряет прозрачность, превращаясь в яд. Каждый вдох отзывался в легких хриплым свистом, а глоток слюны обжигал гортань, оставляя послевкусие ржавчины и химии. Он поймал себя на том, что пальцы судорожно впились в собственную шею, пытаясь физически "протолкнуть" кислород внутрь, разжать невидимые тиски. Движение стало инстинктивным — он рванул замок комбинезона вниз, до самой середины груди, впуская холодный, хоть и отравленный воздух к коже.       Флоренция была в другом конце зала. Она казалась хрупким силуэтом на фоне серого бетона. Её лист с анаграммой был почти чист. Сознание Флоренции медленно тонуло. Перед глазами плыли цветные пятна, звуки стали ватными, а потолок начал плавно вращаться, увлекая её за собой. Горло горело так, будто она наглоталась битого стекла, и этот огонь медленно сползал вниз, к самому сердцу.       — Флоренция... — позвал он. Голос Берлина надломился, став хриплым, неузнаваемым. Он старался держать лицо, не выдавать того, как судорожно сжимаются его собственные скулы от боли.       Флоренция подняла на него взгляд. Её зрачки были расширены, глаза подернулись мутной пеленой, в которой уже не было ни ярости, ни страха. Она едва заметно качнула смыкающимися веками и снова отвернулась.       Берлин заставил себя вернуться к листу. Его взгляд, уже теряющий четкость, замер на одной из комбинаций.       В этот момент тишину комнаты разрезал тихий, шаркающий звук. Тело Флоренции, потеряв опору, медленно поползло вниз по стене.       Берлин отбросил ручку и лист, как ненужный мусор. Он попытался встать резко, по привычке, но мир перед глазами качнулся и ударил его по лицу серой пеленой. Колени подогнулись, и он едва не рухнул обратно. Забыв о собственной боли, о том, что легкие готовы взорваться, он в несколько рывков оказался рядом с ней. Флоренция уже сидела на полу, её голова бессильно завалилась набок.       — Всё хорошо... я просто... — её шепот был больше похож на шелест сухой листвы. Пальцы впились в собственную шею, ногти царапали кожу в тщетной попытке освободить дыхание.       Она судорожно оттянула край комбинезона на груди, пытаясь убрать любое препятствие для воздуха. Голова откинулась назад, ударившись о бетон, обнажая тонкую, беззащитную линию шеи, по которой пробегала судорога. Из её губ вырвался долгий, надрывный стон.       Берлин подхватил её лицо ладонями, не давая голове упасть. Его всегда безупречно спокойное лицо исказилось. Брови сошлись к переносице, в глазах, где обычно царил холодный расчет, сейчас металось настоящее волнение, которое он не мог скрыть.       — Смотри на меня, Флоренция! — приказал он.       Его пальцы, всё еще сохранившие след чернил, метнулись к её замку. Он рванул металлическую собачку вниз, расстегивая плотную ткань комбинезона, чтобы дать её грудной клетке хотя бы малейший шанс на расширение. Кожа Флоренции была пугающе бледной и горячей.       — Все нор... нормально... — прохрипела она. Флоренция попыталась улыбнуться — криво, одними уголками губ, глядя на него сквозь мутную пелену.       Веки налились свинцом, мир за пределами его лица перестал существовать, но она из последних сил толкала их вверх, цепляясь за реальность.       — Я в порядке... Просто… душно. Дышать…       Берлин чувствовал, как его собственное тело предает его. Из-за того, что он двигался и говорил, его дыхание участилось. С каждым рваным вдохом легкие наполнялись ядом, превращаясь в тлеющие угли. Совсем рядом, с издевательским шипением, вырвалась новая струя белесого дыма.       Он сделал слишком глубокий, неосторожный вдох, и газ мгновенно обжег гортань. Берлин пошатнулся, уперся рукой в бетонную стену, почти нависая над Флоренцией. Она подняла глаза и увидела его совсем близко: напряженные вены на шее, пульсирующие отчаянно и быстро, кадык, тяжело ходящий вверх-вниз в попытке проглотить эту химическую горечь.       Он медленно опустился на пол рядом с ней, привалившись спиной к стене. Флоренция невольно качнула головой, роняя её на плечо, чтобы видеть его профиль. Улыбка всё еще дрожала на её губах — безумная, неуместная в этом склепе, — но тут же сменилась гримасой боли. Она выгнула шею, когда жар в горле стал невыносимым, будто кожа изнутри плавилась под действием кислоты.       Берлин смотрел в потолок, на те самые красные точки датчиков, которые теперь казались триумфальными глазами Колоды. Сухость в горле стала такой, что он едва мог пошевелить губами.       — Знаешь... — прошептал он. Флоренция снова повернула к нему лицо. — Я много раз думал о смерти.       Слова встали горечью в горле. В буквальном смысле — через открытый рот газ проникал глубже, быстрее. Берлин скривился, на мгновение зажмурившись от резкой судороги в груди.       — Но не думал, — он повернул голову к ней, ловя её затуманенный взгляд своим, всё еще пронзительным, — что это будет вот так. Что мы даже этого не почувствуем. Просто уснём.       Он снова хрипло посмеялся. Она смотрела в его глаза, в эту его слабую, едва заметную улыбку. Он оставался Берлином даже сейчас, когда смерть уже тянула к ним свои белесые руки.       И это вызывало у неё странный, болезненный отклик. Всё, на что было способно её тело — ответить этой же улыбкой, горькой и невозможной.       — А я... — она сглотнула металлическую сухость. — Я не боюсь... умирать.       Берлин коротко, надрывно хрипнул. Это был не смех, а сухой спазм в сожженном горле.       — Давай не будем... лгать. Хотя бы сейчас... Сама смерть… это не страшно. — Он качнул головой, глядя на неё почти свысока. — Но страх... упущенных возможностей. Того, что не успел... сказать…Сделать… Увидеть...       Он подался ближе, так что их лбы почти соприкоснулись в этом ядовитом тумане. Она смотрела на него, и её взгляд на несколько секунд замер на его губах.       — Знаешь, — он подался еще ближе, так что их губы почти соприкасались, деля один отравленный вдох на двоих. — Ты — единственный... достойный соперник... которого я...       Он на мгновение зажмурился, когда легкие прошила очередная судорога, и его лоб тяжело опустился на её плечо. Но он тут же заставил себя поднять голову.       — Это может быть наш конец… Скажи мне что-то, Флоренция... Любую глупость. Оправдай наше присутствие здесь.       Он ждал. Ему нужно было услышать её голос, прежде чем мир окончательно станет серым.       — Ну же... — почти приказал он, и в его глазах, на самом дне, мелькнуло что-то похожее на отчаяние, которое он тут же спрятал за очередной маской. — Скажи...       Она приоткрыла рот, пытаясь вытолкнуть хотя бы звук, хотя бы имя, но сознание окончательно погасло. Веки сомкнулись. Её голова бессильно упала на плечо, и рука, державшая край его комбинезона, соскользнула на пол.       — Флоренция! — На инстинктах, на одной лишь яростной воле он начал подниматься. Он опирался о стену, обдирая ладони о бетон, заставляя мышцы работать. Перед глазами плыло, комната кренилась под углом в сорок пять градусов. Его взгляд упал на лист Флоренции, который она выронила, когда сползала по стене.       Там не было десятков зачеркнутых комбинаций. В самом центре белого пространства, среди пустоты, красовалось одно-единственное слово, выведенное её твердой, изящной рукой.       SOLIDARIDAD       Слово было подчеркнуто одной жирной, резкой линией. Одиннадцать букв. Те самые буквы. Она знала его. Знала всё это время, пока он препарировал алфавит.       — Solidaridad... — выдохнул он. Имя спасения прозвучало на его губах как молитва.       В ту же секунду тишину, в которой слышалось только их предсмертное хриплое дыхание, прорезал новый звук. Гулкий, механический скрежет. Шипение газа оборвалось так внезапно, что в ушах зазвенело. Под потолком с грохотом распахнулись тяжелые створки вентиляционных шахт. Мощные лопасти закрутились, с яростным воем вытягивая белесую отраву из помещения. Воздух в комнате ощутимо дрогнул, врываясь в легкие спасительным, холодным потоком.       Берлин, не теряя ни секунды, развернулся к Флоренции. Он снова опустился перед ней на колени, едва не упав от нахлынувшей слабости.       — Флоренция! — он ударил её по щекам, сначала осторожно, затем сильнее.       Она едва заметно шевельнула головой. Веки дрогнули, на мгновение приоткрыв мутные, невидящие зрачки, но тут же сомкнулись снова. Сознание ускользало от неё, унося в темноту, где не было ни яда, ни Берлина, ни этой проклятой комнаты.       Он схватил её за подбородок, бесцеремонно задирая её голову вверх. Влажные, липкие волосы мешали, и он резким движением отбросил их с её лба. Его пальцы на её бледной коже казались чужеродными, слишком длинными и цепкими.       Берлин смотрел на её бледное лицо, на расстегнутый ворот её комбинезона, и его брови снова сошлись в напряженной, почти болезненной складке. Он подхватил её на руки, чувствуя, как её голова безжизненно упала ему на плечо. Она оказалась пугающе легкой, почти невесомой, будто ядовитый газ выжг из неё всю волю к жизни. Берлин донес её до кушетки и осторожно опустил на жесткий матрас.       — Дыши, Флоренция. — приказал он, наклоняясь ниже. Он навис над ней, упираясь руками в края кушетки, фактически запирая её в пространстве между собой и матрасом. Он протянул руку и медленно, почти бережно — что пугало сильнее любой грубости — убрал мокрую, прилипшую прядь волос с её щеки. Его пальцы задержались на её коже чуть дольше, чем того требовала проверка пульса. В горле всё еще саднило, а каждое движение отдавалось в висках тяжелыми ударами молота, но Берлин не отстранялся.       Флоренция втянула воздух — сначала судорожно, со свистом, но с каждым разом её грудная клетка поднималась всё увереннее. Мертвенная бледность начала отступать, сменяясь едва заметным розовым оттенком на скулах. Её веки дрогнули. Она еще не открыла глаза, всё еще балансируя на грани беспамятства.       Берлин медленно выпрямился. Его собственное дыхание всё еще было тяжелым. Он отвел взгляд от лица Флоренции и посмотрел на пол, туда, где среди хаоса перевернутых медицинских инструментов валялся тот самый листок.       Бумага была слегка помята, но слово — SOLIDARIDAD.       Берлин вглядывался в буквы, выведенные её рукой. Одиннадцать символов, которые он пытался вычислить математически, она уже знала. Она сидела там, задыхаясь, глядя, как он тратит драгоценные секунды на пустые комбинации, и молчала.