Часть 13

      Берлин сложил все папки на одну кушетку. На каждой с обратной стороны был выдавлен символ — неглубоко, будто кто-то продавил картон тупым предметом, проводя линии с неестественной, почти одержимой аккуратностью.       — При таком свете плохо видно, — Берлин поднёс одну из папок прямо под лампу, поворачивая её под разными углами. Свет упал на картон, выхватывая из темноты неровные, но узнаваемые очертания. Он провёл пальцем по продавленной грани.       Флоренция стояла чуть в стороне. Наконец, она сделала шаг, взяла папку из стопки и провела подушечками пальцев по шершавому картону. Медленно, вслепую считывая рельеф. Оторвавшись от рук, она подняла взгляд на Берлина.       — Эта похожа на "R", — он отвёл папку в сторону, отложил её на край кушетки, и повернул голову к Флоренции.       — Я позову остальных, — её голос прозвучал тихо, больше для себя, чем для него. Но на словах Берлин повернулся к ней всем корпусом.       Флоренция тут же направилась к двери и дёрнула ручку вниз. Металл не поддался. Она дёрнула ещё раз. Дверь была заперта намертво. Флоренция замерла, сжимая холодный металл. Она чувствовала, как за спиной к ней приближается Берлин. Повернулась, когда механизм снова не сработал.       Берлин посмотрел сверху вниз. Взгляд скользнул с её лица на ручку и замер. Губы тронула лёгкая, почти незаметная улыбка.       — Флоренция, — его голос прозвучал совсем рядом, — у тебя всегда были сложности с открыванием дверей? Или только здесь все замки объявили тебе войну?       — Смешно, — она сморщила нос, дёрнув уголком губ вниз. Отошла в сторону, освобождая проход, и скрестила руки на груди, предоставляя ему возможность попробовать самому. — Пожалуйста.       Берлин прогулочным шагом дошёл до дверей. Не отрывая взгляда от Флоренции, положил ладонь на дверную ручку и дёрнул вниз. Механизм не поддался. Он повернул голову к металлической двери и дёрнул ещё раз. Потом ещё. И плавно отпустил, оставляя пальцы на металле.       — Может, попросишь Колоду открыть? — Флоренция прищурилась, не скрывая колкости. — Ты ведь мастер убеждать, что за каждой просьбой стоит высокая привилегия. Или твоя гордость не опустится до этого?       — Кто бы говорил о гордости, дорогая моя Флоренция, — он чуть склонил голову, разглядывая её так, будто видел насквозь. — Из нас двоих именно ты предпочла бы задохнуться в этом склепе, лишь бы не разомкнуть губ ради одного-единственного слова "помоги".       Он выдержал паузу, наслаждаясь тем, как она вспыхнула под его взглядом, и снова небрежно кивнул в сторону кушеток.       — Тогда у нас остаётся загадка, — произнёс он ровно и снова спокойно вернулся к папкам. Но не стал смотреть на них, а лишь разглядывал ряд картонных обложек.       Флоренция оставалась у двери, буравя взглядом его затылок.       — Зачем ты сюда пришёл? — спросила она тихо.       Он слегка повернул голову на её голос. Посмотрел на папки как на что-то ненужное. Отложил их в сторону одним движением. Картон скользнул по гладкой поверхности кушетки, сбив идеальные ряды. Он сел на край, у самого изголовья, подстелив подушку под спину. Выпрямил позвоночник, опираясь о холодную стену. Расслабил тело. Плечи чуть опустились, руки легли на колени. И только тогда он поднял глаза на Флоренцию.       — Понимаешь, тут вопрос не в том, зачем я здесь, — его голос стал вкрадчивым, обволакивающим, — а в том, как получилось, что ты сюда попала?       Флоренция снова обхватила живот. Пальцы нервно сжали ткань под рёбрами, вминая её в кожу. Она вспомнила, как закрылись все двери. Как она одна осталась стоять, глядя на все эти деревянные прямоугольники с именами. Как смотрела на табличку "БЕРЛИН" напротив. Как кружилась голова, и пол под ногами казался мягким, как зыбучий песок.       Берлин опустил глаза к её рукам. Чуть усмехнулся — коротко, одними уголками губ. Потом закинул ногу на ногу, откинул голову на стену и смотрел на неё.       — Нет, разумеется, одно понятно. Ты осталась одиноко стоять в коридоре, потому что ни у кого не нашлось места, чтобы приютить тебя, и ты нашла здесь свое убежище. Но вот ещё одна загадка... почему Колода решила оставить тебя...       Флоренция заметила его глаза. Тут же убрала руки с живота, выпрямила спину, вскинула подбородок. Сделала вид, что эти папки для неё сейчас важнее любого его слова.       — Знаешь, — она подошла к кушетке, хватаясь за папки, — у Колоды ко мне оказалось чуть больше милосердия, чем у вас всех.       Пальцы дрожали. Мелко, противно, суетливо. Она перекладывала картон, сбивала ряды, поправляла — и снова сбивала. Взгляд метался, но перед глазами была только пляска теней.       — Неужели? — он усмехнулся и чуть приподнял бровь.       — Представь себе, — она быстро зыркнула на него и снова уставилась в папки, кладя одну туда, где ей никак не находилось места.       — И что, думаешь, раз Колода помиловала тебя один раз, то будет вечно снисходительна к тебе?       Её пальцы замерли на одной из папок. Взгляд остекленел, застыл в одной точке — на картоне, на тусклом свете, на собственных пальцах, которые вдруг перестали двигаться.       — Тебе несказанно повезло, Флоренция. Ты должна быть благодарна этой системе за такой щедрый аванс. — Берлин произнёс это мягко, почти ласково, не отрывая взгляда от символов на картоне. — Пока остальные за своими дверьми оплакивали тебя — ну, скорее, делали вид, что оплакивают, — ты умудрилась удержаться на ногах. И наша милостивая Колода вместо того, чтобы убить тебя, просто так помиловала взамен на какую-то дешевую загадку, похожую на анаграмму. Это всё такая ерунда... Настоящая удача...       Она не ответила. Её пальцы замерли на папке. Взгляд остекленел, впившись в одну точку на картоне. Ей казалось, что если она посмотрит на него сейчас, то её просто стошнит.       — Просто помиловала? — слово сорвалось с губ хриплым эхом. Она медленно подняла на него глаза, и Берлин увидел в них не страх, а настоящий, оголенный ужас, который заставил его улыбку мгновенно исчезнуть.       — Тебе кажется это все забавным, да? — На её глазах выступили слёзы, будто кто-то нажал на больную точку. — Да лучше бы Колода убила меня в тот же момент, когда каждый из вас хлопнул передо мной дверь, чем...       Она сделала глубокий вдох, словно этим могла втянуть слёзы обратно, но одна покатилась по щеке. Она тут же стёрла её, будто и не было. Быстро проморгалась и потянулась к папке, которая лежала почти у колена Берлина.       Он опустил глаза с её лица на пальцы. Видел, что что-то не так. Как её пробирает мелкая дрожь. Как она пытается суетой заглушить это. Его рука двинулась быстрее её суеты. Пальцы сомкнулись на её запястье, как захлопывается капкан. Кожа натянулась под его хваткой.       — Что было? — он медленно оторвал спину от стены и посмотрел на неё.       Всё её тело остановилось в одно мгновение — даже дыхание, даже дрожь в пальцах. Только взгляд медленно, будто через силу, опустился вниз. К его пальцам, сжимающим её руку. К её собственному запястью, которое побелело под давлением. К его пальцам. Она смотрела на эту хватку и не двигалась.       — Флоренция, что было, когда ты осталась одна?       Она медленно подняла взгляд к его глазам.       — Руку убери, — скулы сжались.       — Почему. Колода. Помиловала тебя? — он смотрел в её дрожащие зрачки, полные ужаса. И они отразились в его глазах неприкрытым беспокойством.       — Убери руку, мне больно, — сказала она тихо, почти шёпотом.       Он прикрыл глаза и расслабил пальцы. Она вырвала руку и протерла запястье.       — Думаешь, я буду тебе душу изливать? Ты последний...       — Последний, кому ты это расскажешь, — договорил он за неё.       Она замерла, вцепившись пальцами в своё запястье, и посмотрела как он снова опустил спину к стене.       Она отвернулась, закусив губу до боли, но предательские слезы продолжали катиться одна за другой, туманя взгляд. Она мысленно проклинала себя за эту слабость, за то, что они текут здесь — когда за спиной стоит тот, кто превратит любую её эмоцию в оружие, кто препарирует её боль. Но она была опустошена.       Берлин медленно поднялся. Он не спешил, словно давая ей возможность осознать его приближение. Он остановился вплотную за её спиной, и Флоренция ощутила, как вокруг неё сгущается его запах.       Его руки чуть дрогнули, прежде чем он поднял их, замирая ладонями в паре сантиметров от её плеч, чуть выше локтей. Затем — плавное, почти невесомое касание. Его пальцы легли на её предплечья, обжигая сквозь ткань комбинезона. Флоренция дернулась, собираясь отпрянуть, но странная, парализующая сладость, разливавшаяся по телу, приковала её к полу.       — Тихо... — прошептал он, и его голос, лишенный язвительности, стал вкрадчивым, обволакивающим, как бархат. — Давай отпустим всё. Не нужно бороться. Расскажи мне, Флоренция. Какую цену ты заплатила за то, чтобы снова увидеть свет? Что именно здесь произошло?       Она закусила палец, пытаясь подавить всхлип, чувствуя, как соленые капли коснулись губ. Она стояла неподвижно, пока он продолжал шептать ей на ухо.       Затем, не оборачиваясь, она молча сделала шаг вперед. Его руки плавно отлипли от предплечий, задержавшись в воздухе на секунду, прежде чем опуститься. Она прошла в комнату напротив той, через которую вошла, и Берлин не спеша последовал за ней.       — Я зашла через ту дверь, — она указала на проход с другой стороны помещения, не глядя на Берлина. — Но она закрылась сразу же, как только Колода привела меня сюда.       Берлин остановился у входа, оглядывая пространство. Флоренция подошла к проектору; около него лежали десять пленок, и одна из них уже была заряжена в проигрыватель.       — Они все подписаны нашими именами... — тихо пояснила она, избегая смотреть прямо на него.       Берлин медленно обошел комнату, скользя взглядом по пустому белому полотну, на котором вскоре должна была проявиться их жизнь.       — Колода сказала, что я должна это посмотреть. С моим именем...       Берлин подошел к проигрывателю, кончиками пальцев коснулся клавиш управления и обернулся к Флоренции. Та в отчаянии прикусила палец, вглядываясь в пустоту, лишь бы не видеть белого экрана. Берлин сощурился, его палец дрогнул на кнопке запуска — и комнату прорезал луч света.       На экране возник дом. Молодая Флоренция, смеющаяся, беззаботная, рядом женщина — её мать — и сестра, совсем подросток. Мать пила вино, Флоренция что-то говорила ей.       — Перестань, мам... — голос Флоренции из прошлого донесся из динамиков, — это всего лишь вещь...       Берлин жадно впитывал картину, его глаза сузились. Он видел, как Флоренция снова прячет лицо в ладони, скрывая слезы. А на экране она нежно проводила рукой по волосам девочки.       — Принесу тебе еще вина... — донесся её собственный голос из динамиков, обращенный к матери. Плавные шаги увели её из поля зрения камеры наблюдения, оставляя в кадре только двоих.       Младшая сестра Флоренции, совсем еще подросток, прижалась ближе к матери.       — Она всегда теперь так редко будет приезжать к нам? — спросила девочка, заглядывая матери в лицо.       — У нее теперь своя семья, дорогая, — улыбнулась женщина, поглаживая дочь по плечу.       — А мы? Мы не семья? — девочка обиженно сложила руки на груди.       — Мы тоже семья. И она любит нас. И мы её очень любим и ждем.       — Я хочу, чтобы она приезжала чаще.       — Вот ей так и скажи, как она вернется. А пока…       В этот момент на записи раздался едва слышный шелест. Мать с дочкой синхронно повернулись на звук. Женщина встала, намереваясь проверить, что происходит, как вдруг со спины на неё налетел парень в уродливой черной маске. Он грубо перехватил её за горло, придушивая, и приставил нож. Девочка вскрикнула, но её тут же перехватил второй грабитель. Малышка завизжала, пытаясь вырваться.       Берлин сощурил глаза. Его скулы сжались, челюсть заходила ходуном. Он стоял, будто в ступоре, парализованный этой картиной. И только указательный палец едва заметно дрогнул на кнопке проигрывателя, нажимая на паузу.       Берлин медленно повернул голову. Флоренция стояла полу боком, пряча лицо, её тело пробирала мелкая, неуправляемая дрожь. В комнате снова воцарилась давящая тишина.       — Они заставили смотреть это от начала до конца, — выдохнула Флоренция. Она не могла поднять на него глаз, лишь чуть повернула голову на пару градусов — так, чтобы он не видел полностью её лица, исчерченного дорожками слез. — Здесь для каждого такой фильм. Для всех, кто бы остался один в коридоре. Все еще считаешь это милостью Колоды?       Берлин медленно двинулся к ней, протягивая руку, пытаясь коснуться её плеча.       — Не трогай меня, — прошипела она, резко отталкиваясь корпусом. Она развернулась к нему лицом. В её глазах, расширенных до предела, горел коктейль из ужаса, скорби и острой, разъедающей обиды.       — Это все из-за тебя, — выдохнула она. — Это. Все. Из-за тебя.       Берлин замер. Он плавно сделал шаг, будто проплыл по воздуху, снова оказываясь в её личном пространстве. Руки сами тянулись к ней — просто дотронуться, передать спокойствие, утешить любым способом, который был ему доступен. Он смотрел в её глаза, затопленные бешеной яростью, и видел в них своё отражение.       — Для тебя всё это игры, — хмыкнула она, судорожно втягивая воздух вместе со слезами. — Всё шутки. Хотел видеть мою боль? Мою слабость?       Она сделала шаг вперед, сокращая дистанцию до минимума.       — Вот, смотри! Это ты хотел увидеть?       Берлин смотрел, и для него это не были слезы слабости. Это были слезы силы. Он опустил взгляд ниже, и тот упал точно на её руку, которая под рёбрами судорожно сжимала живот, пытаясь удержать внутри невидимую рану.       — Ты такой же, как и эта Колода, — выплеснула она ему в лицо, и он резко поднял на неё глаза. — Для которой всё это — одна большая шутка. Запугать, морально уничтожить, чтобы питаться этим... Да меня тошнит от тебя! От этой Колоды, от этих правил, от всего этого…       Её губы дрожали, голос с каждым словом становился выше, превращаясь в надрыв. Она вцепилась пальцами в ткань комбинезона, не в силах больше сдерживать плотину.       Берлин замер, словно статуя, под её яростными ударами. Он не отступил, не попытался защититься, лишь позволял ей выплескивать отраву, накопившуюся внутри.       — Твоё показное рыцарство... — её голос срывался, переходя на крик. — Все эти жесты, взгляды, слова... Ты смотришь на меня так, будто я — твоя вещь. Которую можно взять, когда захочется, поиграться и оставить, когда надоест. Как колода, которая считает нас своими игрушками. Тебе ведь только весело от этого. А ты ведь видишь... ты видел, как мне страшно! Ты ничего не сделал, Берлин. Для тебя это всё игры. Ты можешь только порвать карту Рио, чтобы я лучше следила за своей? Такой твой акт милосердия?       Она сделала глубокий, рваный вдох, хватая воздух, как утопающая. Слёзы текли по щекам, смешиваясь с жаром гнева.       — Для тебя это просто спектакль с хорошим обзором. Но Колода поступила точно так же, как и ты. Так почему ты не смеешься вместе с ней? Тебе должно быть очень смешно! Ну же, Берлин! Ты же так этого хотел!        Она ткнула его пальцем в грудь в последний раз, вкладывая в это движение всю оставшуюся ярость, и её взгляд — мокрый, горящий, наполненный болью — впился в его глаза.       — Да я ненавижу тебя, — выдохнула она, и её веки едва заметно дрогнули от близости его лица. — Ненавижу.       Берлин не шелохнулся. Он позволил ей выплеснуть всё до последней капли. И только когда эхо последнего слова замерло в стерильной тишине, он молниеносно, но плавно перехватил её руку, крепко окольцевав запястье своими пальцами.       От этого резкого движения Флоренция инстинктивно подалась вперед. Дистанция между ними исчезла. Теперь их разделяла лишь её скованная рука, ставшая живым барьером между их телами. Она не могла отдернуть руку. Её пальцы обмякли в его хватке, в то время как грудная клетка судорожно вздымалась от тяжелого, прерывистого дыхания. Она чувствовала, как его пальцы ритмично и мощно пульсируют на её запястье, чувствуя её бешеный сердечный ритм.       Они стояли так близко, что каждый её выдох, горячий и влажный от слёз, разбивался о его губы. Она видела в его расширенных зрачках собственное отражение — растрепанную, сломленную, но всё ещё яростно сопротивляющуюся. Берлин не отводил взгляда, словно гипнотизируя её.       Она смотрела прямо в его зрачки, и в этой звенящей тишине было слышно лишь её тяжелое, рваное дыхание, которое она выдыхала ему прямо в губы, неосознанно сокращая последние миллиметры пространства между ними.       Она резко, почти болезненно, подалась вперед, впиваясь в его губы своими. Она чувствовала вкус соли на своих губах и холод его кожи. Она целовала его жадно, почти яростно. Её губы, горячие и дрожащие, требовательно сминали его. Она рвано выдыхала ему в рот, неосознанно толкаясь корпусом вперед, сокращая последние миллиметры пространства. Её пальцы, все еще дрожащие, судорожно вцепились в лацканы его комбинезона, сминая плотную ткань, притягивая его к себе еще ближе, если это вообще было возможно.       Как только она на секунду ослабила напор, пытаясь вдохнуть, его пальцы на её запястье сжались до боли, фиксируя её руку, а вторая рука Берлина молниеносно взметнулась вверх, накрывая её затылок и наматывая пряди волос на кулак, заставляя её запрокинуть голову. Он ответил ей в той же манере — жестко, властно.       Его поцелуй был глубоким, хищным вторжением. Его губы, теперь горячие и влажные, диктовали ритм, заставляя её следовать за ним. Он перехватил инициативу с пугающей легкостью, превращая её отчаянный порыв в своё полное доминирование. Флоренция чувствовала, как по телу проходит разряд, от которого темнеет в глазах. Но именно эта его властная реакция, это мгновенное торжество в его движениях, привели её в чувство.       Она с силой оттолкнула его. Её грудная клетка ходила ходуном, лицо пылало. И прежде чем Берлин успел произнести хотя бы слово, прежде чем его губы растянулись в той самой победной усмешке, она наотмашь, вкладывая в этот жест всю свою ненависть к себе и к нему, ударила его по щеке.       Флоренция застыла, её ладонь горела, а по лицу всё еще катились слезы, которые она даже не пыталась вытирать. Она смотрела на него с дикой, затравленной яростью.       Берлин медленно, пугающе плавно повернул голову обратно к ней. На его безупречно бледной щеке медленно, будто проявляясь на фотобумаге, расцветало багровое пятно от её пальцев. Берлин не выглядел рассерженным. Напротив, в его глазах вспыхнуло то самое торжествующее пламя, которое бывает у игрока, сорвавшего куш.       — Ты... — голос Флоренции надломился, застряв в горле.       Она тяжело выдохнула, судорожно втягивая воздух, и лишь на мгновение указала на него дрожащим пальцем. Затем её рука резко сжалась в кулак. Зрачки метались, отражая вязкий ужас и растерянность. Не в силах больше выносить его присутствия и собственного предательства, она резко развернулась и ушла в соседнюю комнату с кушетками.       Берлин не пошевелился несколько долгих секунд. Только потом его рука поднялась. Он коснулся кончиками пальцев своей нижней губы — того самого места, где секунду назад горели её губы. Прикосновение было лёгким, почти невесомым.       Остановившись посреди стерильного зала, Флоренция зажмурилась, вдавливая веки до появления мерцающих белых пятен. За спиной послышались его шаги. Она инстинктивно прикрыла лицо ладонью, пытаясь отгородиться от реальности.       Берлин остановился у кушетки, где всё еще лежали веером разбросанные папки. Он медленно повернул голову к Флоренции, изучая её напряженную спину.        Он видел, как её дыхание постепенно выравнивается, хотя тело всё еще сотрясала мелкая, судорожная дрожь. Его взгляд был холодным и внимательным одновременно. Он перевел взор на документы и плавно провел кончиками пальцев над картонными обложками, словно вычерчивая в воздухе невидимые символы.       — Это анаграмма, — тихо произнёс он, и его голос в пустом зале прозвучал пугающе обыденно, будто не было ни криков, ни этого безумного поцелуя. — Они откроют нам дверь, если мы разгадаем её.       Когда Флоренция отвернулась к столу, Берлин на долю секунды прикрыл глаза. В темноте перед веками всё еще стоял вкус соли её слез и лихорадочный жар её губ.        Её взгляд тут же наткнулся на него. Берлин уже смотрел прямо на неё в упор, без тени раскаяния или смущения за то, что произошло минутой ранее. На его щеке всё еще алел отчетливый след её ладони.       — Не сомневаюсь в своей феноменальной памяти, — продолжил он, чуть склонив голову, — но лучше бы найти ручку и лист.       Он говорил ровно, по-деловому, но его пальцы, которыми он придерживал край папки, сжимали картон чуть сильнее. Он обошел папки, по-хозяйски открыл ту, что была подписана именем «Осло», и коротким, резким движением вырвал оттуда пустой лист.       — Осталась ручка.       Берлин поднял взгляд на Флоренцию. Она не двигалась. Её глаза, всё ещё влажные и покрасневшие, были прикованы не к папкам и даже не к его глазам. Она смотрела на его нижнюю губу, которая чуть припухла после её яростного поцелуя, а затем её взгляд медленно перетёк на багровый след от пощёчины на его щеке.       — Флоренция, — произнёс он её имя. Она вздрогнула, словно от удара током, и резко вскинула голову, сталкиваясь с его взглядом.       — Ручка, — напомнил он, чуть приподняв бровь.       Она быстро отвернулась, скрывая вспыхнувшие скулы, и принялась лихорадочно осматривать кушетку в поисках чего-то, чем можно писать.