Начало конца

Звук в студии был особым. Он не просто слышался — его можно было осязать. Густой, как черный кофе, сладковатый от табачной смолы старых сигар и всегда, всегда вибрирующий едва уловимой нотой статического электричества от аппаратуры. Эта смесь была для Аластора дыханием. А для Эйлы — ароматом дома. Она сидела в контрольной комнате, уткнувшись подбородком в колени, обхваченные руками. За толстым стеклом, в золотистом свете лампы под абажуром, её брат был похож на куклу в витрине — идеально одетый, с волосами, уложенными с математической точностью. Но она-то знала каждый микроскопический изъян этого образа. Знаком, где галстук-бабочка съезжал на миллиметр влево, когда он слишком увлекался чтением сводки. Морщинкой у глаза, которая появлялась не от улыбки, а от сосредоточенности, когда он слушал в наушнике запись. Красный огонек «В ЭФИРЕ» вспыхнул, как пролитая кровь. — Добрый вечер, дорогие друзья и недруги! — голос Ала прокатился по студии, плавный и уверенный, как поезд по накатанным рельсам. — Говорит ваш неизменно сияющий Ал, готовый скрасить этот непроглядный вечер порцией новостей, которые — будьте уверены! — острее лезвия бритвы, и джаза, который слаще греховного поцелуя. Эйла улыбнулась, не отрывая взгляда. Он всегда играл на контрастах. Жестокость и сладость. Холодный расчет и показное обаяние. Её брат был мастером сложных композиций, где каждая нота знала свое место. Она же… она предпочитала импровизацию. Хаотичную, живую, полную риска. Он вещал о политических скандалах, его слова были отточенными кинжалами, завернутыми в бархат иронии. Эйла следила не за смыслом, а за ритмом. За тем, как он делал микро-паузу, чтобы усилить эффект, как менял тембр, говоря о чем-то особенно пикантном. Это был высший пилотаж. И она была его единственным зрителем, который видел не магию, а фокусника. — …И прежде чем мы погрузимся в мутные воды городского бюджета, — голос Ала вдруг стал камерным, интимным, каким он бывал только в этой рубрике, — один маленький музыкальный подарок. Для тех, кто ценит тишину между нот так же, как и сами звуки. Он кивнул инженеру за стеклом, не прерывая речи. — Для моего самого придирчивого критика, чей слух способен уловить фальшь в душе, а не только в звуке. After You’ve Gone, в надежде, что вы никуда не денетесь. Первые аккорды фортепиано, томные и ностальгические, поплыли в эфир. Эйла закрыла глаза. Это была её мелодия. Ту, что их мама напевала, качая их в колыбели. Ту, что Ал играл на расстроенном пианино в гостиной, когда им было грустно и одиноко после похорон. Он никогда не забывал. В этом ритуале не было показной сентиментальности — только железная точность воспоминания, как метроном. Огонек погас. Внезапная тишина в студии после эфира всегда была оглушительной. Ал откинулся на спинку кожаного кресла, и его плечи, только что бывшие идеально прямыми, слегка опустились. Он снял наушники, положил их на пульт с отточенным движением. Маска радиоведущего растаяла, оставив после себя лишь легкую усталость вокруг глаз. Только здесь, в этой звуконепроницаемой коробке, он позволял себе быть просто человеком. Вернее, почти человеком. Потому что простоту он презирал даже наедине с собой. Дверь в контрольную комнату открылась без стука. Он знал, что там только она. — Ну? — спросил он, не оборачиваясь, вытирая платочком дужки наушников. Его голос теперь был тише, лишен профессионального лоска. Эйла сползла с кресла, её туфли с круглыми носами мягко шлепнули по линолеуму. — Про методистские похороны — гениально. Мистер Робертс завтра будет здесь с пожарным шлангом праведного гнева. А в сводке про закупку тротуарной плитки ты перешел на контральто на слове «коррупция», намеренно? Он наконец повернулся к ней. И та улыбка, что появилась на его лице, не имела ничего общего с той, что светилась в эфире. Она была меньше, уже, но в сто раз настоящей. В уголках глаз собрались лучики настоящих морщин. — Ты единственный человек в этом городе, который слушает не что, а как, — сказал он. Голос звучал почти тепло. — И да, намеренно. Пусть почувствуют, что их грешки — это не скучная бухгалтерия, а настоящее оперное либретто. С драмой и низкими нотами. — Это пугает, — сказала она, подходя ближе и облокачиваясь о пульт. — Это и должно пугать, сестренка. Страх — отличный мотиватор к благоразумию. — Он встал, потянулся, и костяшки его пальцев хрустнули тихим, сухим звуком. — А теперь идем. Мадам Леблан отложила для тебя последнюю порцию безе с лимонной цедрой. Утверждает, что только ты способна оценить её «воздушную текстуру». Забота Ала была не мягким одеялом, а крепостной стеной. Высокой, неприступной, сложенной из безупречно подогнанных камней его правил, предосторожностей и холодных оценок. Он не гладил её по голове, когда она плакала — он выяснял, кто стал причиной слез, и устранял проблему. Тихо, эффективно, навсегда. Он не спрашивал, нравится ли ей новый поклонник — он собирал досье. И если досье не сходилось с его идеалом «безопасности для Эйлы», поклонник исчезал. Не физически (не всегда), но из её жизни — обязательно. Однажды вечером, на их маленьком, захламленном книгами и нотами балконе, она попыталась протестовать. — Ал, не надо было так… грубо, с тем парнем. С Джеком. Он просто подарил мне цветок. Ал, разбирающий свежую почту, даже не поднял глаз. — Цветок гибискуса, сорванный с общественной клумбы на Парк-авеню, за которой ухаживает старик Майк, инвалид. Не дар, сестренка, а кража, прикрытая дешевым жестом. Безответственность в мелочах — прямой путь к катастрофе. — Ты всё усложняешь! — она откусила кусочек безе, и сахарная пудра осыпалась на её тёмное платье. — Он просто хотел сделать приятно! Ты видишь в людях только схемы и пороки. Иногда жизнь — это просто… момент. Музыка из открытого окна, глупый танец под дождем, смешной цветок. Он наконец посмотрел на неё. В его карих глазах, обычно таких ярких и внимательных, что-то на мгновение померкло, стало плоским и холодным, как поверхность озера перед бурей. — Музыка может заглушить крик о помощи. Танец под дождем может закончиться воспалением лёгких. А глупый цветок, — его голос стал тише и оттого опаснее, — иногда оказывается окрашенным ядом. Ты смотришь на мир и видишь только ноты на партитуре. Я же вижу всю партитуру целиком. И диссонанс, Эйла. Диссонанс, который режет слух и ломает жизни. Фальшивая нота в нужном месте может разрушить целую симфонию. Она не ответила. Она просто смотрела на него, и в её глазах, таких открытых и доверчивых, впервые появилась трещинка — непонимания, легкого отчуждения. Он был её скалой, её якорем. Но иногда ей хотелось отплыть от этого берега, чтобы посмотреть на него со стороны моря. И она нашла свой шанс. Вернее, шанс нашел её в лице мистера Харлоу, продюсера с блестящими зубами и контрактами из Нью-Йорка. Когда она, сияя, сообщила Алу о предложении, его лицо стало похоже на ту самую партитуру, которую он так ценил, — безупречной, но абсолютно нечитаемой. — Это… неожиданно, — произнес он, и его улыбка была столь же безупречной и пустой, как улыбка манекена в витрине. — Разумеется, я рад за твои перспективы. Но позволь мне, как твоему… агенту, так сказать, изучить детали. Скрупулезно. Он изучил. И детали сложились в ужасающую картину. Долговые ловушки, связи с сомнительными людьми, сломанные карьеры в качестве трофеев на стене мистера Харлоу. Ал не стал делиться с ней этим ужасом. Он просто пошел и нанес визит. Разговор был долгим, один на один, в кабинете Харлоу с видом на залив. Никаких угроз, поднятых голосов или вульгарного насилия. Только холодная, неумолимая логика, подкрепленная такими фактами, от которых у наглого продюсера побелели губы. На следующее утро Харлоу спешно покинул город, оставив после себя только легкий запах дорогого одеколона и неоплаченные счета. Эйла же увидела лишь крах своей мечты. — Что ты наделал? — её голос дрожал от слез и ярости, когда она ворвалась к нему в студию поздно ночью. — Он верил в меня! У меня был шанс! Ал стоял у окна, спиной к ней, глядя на огни города. — Я защитил тебя, — прозвучал его голос, монотонный и твердый, как гранит. — Он был вороньем в павлиньих перьях. Его контракты вели тебя не на сцену «Карнеги-холла», а в объятия ростовщиков и в постель к тем, кто платит больше. — Ты не дал мне выбрать самой! Ты думаешь, я ребенок? Ты мне не доверяешь! Он резко обернулся. В его глазах бушевала буря, но лицо оставалось спокойным. — Я доверяю тебе. Безгранично. Я не доверяю им. Этот мир, Эйла, он не играет по твоим правилам. Он не прощает наивности. Фальшивая нота в твоей жизни может стоить тебе не карьеры. Она может стоить тебе всего. Но она уже не слышала. Обида и ощущение предательства заткнули ей уши. Она ушла, хлопнув дверью. И на этот раз нашла «утешение» не в мечтах о большой сцене, а в хаотичной энергии нового джаз-клуба «Лабиринт», в дерзкой улыбке его молодого владельца, в обещаниях немедленной славы здесь и сейчас. Ал узнал о проблемах с проводкой в «Лабиринте» за три дня до рокового вечера. Он пришел к ней в крошечную гримерку на задворках клуба. Запах пота, дешевого алкоголя и надежды висел в воздухе густым туманом. — Этот клуб обречен, — сказал он без предисловий, его фигура, прямая и темная, заполнила дверной проем. — Твой новый Меценат экономит на безопасности, чтобы купить себе новый кадиллак. Здесь одна искра — и всё превратится в погребальный костер. Уйди. Сегодня же. Она смотрела на него, подводя глаза углем перед зеркалом. В её взгляде не было уже ни ярости, ни обиды. Только ледяное, усталое отчуждение. — Хватит, Ал, — произнесла она тихо, почти шепотом, но каждый звук падал, как отточенная сталь. — Просто… хватит. Ты хочешь, чтобы я вечно сидела в твоей контрольной комнате, как хорошая девочка, и слушала, как ты вещаешь миру о его грехах? Я не твой звукорежиссер. Я не твоя совесть. Я выбираю свою музыку. И свои ошибки. Даже если они сгорят дотла. Он замер. И в этот момент что-то в нем сломалось. Не громко, а тихо, как трескается лед на далеком озере. Его знаменитая улыбка, которую он носил как доспехи, дрогнула и съехала с лица, оставив после себя только бесконечную, пустую усталость. — Как пожелаешь, — прошептал он. И в его голосе прозвучало нечто такое, чего она никогда раньше не слышала — предчувствие беды, столь глубокое, что оно уже не было страхом, а лишь холодным знанием. — Но помни… что бы ни случилось… я… — Оставь меня, Ал, — перебила она, отвернувшись к зеркалу. — Просто уйди. Он ушел. В ту ночь в «Лабиринте» не было свободного места. Её голос, томный, полный показной бравады и спрятанной глубоко внутри тоски, летел над головами публики, смешиваясь с дымом и запахом виски. Искра, родившаяся в спутанных проводах за декоративной драпировкой, была крошечной. Меньше ногтя. Но её было достаточно. Последнее, что она почувствовала перед тем, как мир поглотили жар и крик, был не страх. А всесокрушающий, абсолютный стыд. Он был прав. Она привела сюда всех этих людей. Своим легковерием, своим желанием доказать ему, что он не властен над её жизнью. «Прости, Ал…» — прошептали её губы в дыму. Он мчался к клубу, сердце колотилось в висках адским барабаном. Но его уже не пустили за оцепление. Он стоял, замерзший и неподвижный, среди ревущей толпы и отблесков пожарных машин, и смотрел, как горит последнее, что связывало его с тем человеком, которым он был когда-то. Его лицо было пустым. Улыбка умерла. А в глазах, отражавших пламя, поселилось нечто новое. Не горе. Не ярость. А тихая, бесповоротная решимость. Решимость сжечь дотла весь мир, который осмелился забрать у него её. Его легкомысленную, доверчивую, единственную сестру.

***

Прошли годы. Появился Радиодемон. Его трансляция длилась вечно, а смех эхом отзывался в коридорах власти и в переулках греха. Он был уверен, что её душа, грешная лишь наивностью, слишком чиста для этой вечной тюрьмы. Он ошибался. Ад не делал различий между злом деяния и злом бездействия. Между ножом в сердце и слепотой, которая позволила ножу поднести. Эйла открыла глаза в смрадном, багровом свете Геенны, одна, с сердцем, разбитым на осколки стыда, и с искрой того самого легкомыслия, что ещё теплилась где-то глубоко внутри. Её первым инстинктом был поиск его силуэта, его голоса в радиоэфире. Но страх — страх увидеть в его глазах ту самую правду, что сожгла её заживо, — оказался сильнее. Она бежала. От его имени, от его славы, от его тени. В глубины ада, где она надеялась затеряться. И найти, быть может, новую, простую мелодию. Не подозревая, что её путь лежит прямо к другому одинокому изгнаннику, который парил над крышами самого страшного города во вселенной, наигрывая на забытом инструменте грустный мотив и глядя в багровую пустоту.