Ритм на краю пропасти

Ад не встретил её фанфарами. Не было внезапного озарения или справедливого суда. Было медленное, мучительное просыпание — будто из глубокого, кошмарного сна, который не заканчивается. Эйла открыла глаза не в котле с кипятком, а в зловонной, сырой канаве на задворках Пентограмм-Сити. Первым чувством был не жар, а стыд. Он пронзил её насквозь, острое и леденящее воспоминание о дыме, криках и собственном ошибочном выборе. Вторым — глухое, физическое одиночество. Оно было таким же всепоглощающим, как и в первые дни после смерти родителей, но теперь не осталось даже Ала, чья строгая, неуклонная фигура могла стать хоть каким-то ориентиром. Выживание. Оно началось с инстинктов. Найти угол, где не пинали. Научиться различать в толпе демонов тех, кто опасен сразу, и тех, кто опасен позже. Она была тенью, призраком, и это её устраивало. «Горящая Нота» нашла её сама. Вернее, её нашла хозяйка — старая, облезлая грешница по имени Ма Мэй, чья кожа была похожа на потрескавшийся пергамент, а глаза видели насквозь. Эйла, полуголодная, пыталась спеть за миску похлёбки в другом притоне. Её голос, надтреснутый от страха, но всё ещё несущий в себе эхо земного джаза, пробился сквозь грохот и гам. — Детка, — хрипло сказала Ма Мэй, появившись как из-под земли, — с таким голосом тут либо становятся королевами, либо теряют его навсегда на третью ночь. Иди ко мне. Будешь петь. Без лишних «обязанностей». Просто петь. «Горящая Нота» была не местом для искупления, а убежищем для уставших от греха грешников. Здесь не было пафоса Пентограмм-Сити. Здесь был дым, скрипящие стулья, дешёвый абсент и музыка, которая лечила душу ровно на три минуты, пока длилась песня. Эйла стала своим. Она пела блюз о потерянных дорогах, диксиленд, заставлявший даже самых угрюмых демонов притопывать сапогами, и тихие баллады, под которые кто-то тихо рыдал в свой стакан. Но домом это не стало. Её комната над кафе была клеткой без решёток — четыре стены, матрас и ящик с её «сокровищами». Обломок виниловой пластинки, на котором угадывались два слова: «…you’ve gone». Выцветшая афиша какого-то концерта. Это были не воспоминания, а надгробия. Каждую ночь, возвращаясь с выступления, она смотрела на них и чувствовала, как стыд съедает её изнутри. Она смеялась с посетителями, флиртовала для чаевых, но её доверие было дешёвым товаром — раздавалось легко и ничего не стоило. Настоящего она никому не отдавала. Боялась. Воспоминания настигали волнами. Не образы, а ощущения. Запах старого дерева и сигар в радиостудии. Тёплый вес руки Ала на голове. Звук его смеха не для микрофона — короткого, настоящего. И затем — ледяная пустота в его глазах в тот последний вечер. «Я выбираю свою жизнь!» — кричала она ему тогда. Теперь у неё была «своя жизнь». Вечная, в аду. Ирония была горше самого адского пойла. Она избегала любых разговоров о Радиодемоне. Но слухи сами липли к «Горящей Ноте». Когда кто-то, бледнея, рассказывал, как Радио-Голос разорвал на части целую банду, просто за то, что они перебили его передачу, Эйла замирала, и её пальцы сами собой нащупывали шрам на запястье — ожог от той давней искры. Он был здесь. Он был могущественен. Он был воплощением той самой холодной, беспощадной правды, которую он всегда проповедовал. Встречаться с ним было равносильно тому, чтобы позволить тому пожару добить её. Её решение было безусловным и животным: держаться подальше от центра. Выживать здесь, на дне, где его тень, казалось, не достигала.

***

Вечер, который изменил всё, начался как обычно. Она спела «Saint James Infirmary», и в зале повисла такая тишина, что был слышен треск горящих поленьев в камине. Ей аплодировали. Ма Мэй кивнула одобрительно. На миг, всего на миг, Эйла почувствовала нечто, отдалённо напоминающее покой. Но он был хрупким, как стекло. Выбравшись на задний дворик, чтобы перевести дух, она прислонилась к прохладной кирпичной стене. Она подняла глаза на вечно багровое небо, и губы сами собой, шепотом, выдохнули начало той мелодии: «After you've gone…» Звук собственного голоса, тихий и беззащитный, испугал её. Она замолчала. Именно в эту секунду уязвимости из сгустившейся тени отделились три фигуры. — Эй, сладкий голосок! — просипел самый крупный, рогатый демон с шрамами через оба глаза. — Не споёшь для нас приватно? Без всей этой… публики? Его товарищи, хищно усмехаясь, растеклись, отрезая пути к отступлению. Запах пота, крови и низменных намерений ударил в нос. Эйла вжалась в стену, но подняла подбородок. Страх сдавил горло, но голос она выдавила твёрдый, с привычной для сцены бравадой: —Спасибо за лестное внимание, джентльмены, но мой рабочий день окончен. — О, мы найдём, чем его пополнить, — демон шагнул вперёд, и его когтистая лапа потянулась к её лицу. — Такая нежная штучка не должна болтаться одна. Мы тебя… согреем. В этот миг Эйла поняла, что её дешёвые уловки не сработают. Перед ней была лишь стена, грязь и трое тех, для кого её доверие было бы просто удобной мишенью. В горле встал ком отчаяния. Она приготовилась драться, кричать, хотя знала — это бессмысленно. И тогда с крыши «Горящей Ноты», с того самого заброшенного шпиля, куда не забирался никто, кроме голодных воронов, донёсся звук. Не громовой удар, а тихий, чистый, как падающая капля, щелчок. Всё замерло. Воздух затрепетал. Трое демонов разом подняли головы, и на их лицах застыла не злоба, а первобытный, животный ужас. Их тела, начиная с кончиков когтей, начали рассыпаться. Не в пепел, а в мелкую, золотистую пыль, которая тихо заструилась в темноту, словно перетекая в невидимую воронку. Не было криков. Не было борьбы. Был лишь беззвучный, совершенный акт аннигиляции. Эйла застыла, не в силах пошевелиться, смотря, как исчезает угроза. Сердце колотилось где-то в висках. И тогда он спустился. Не с грохотом, не с блистанием. Он просто появился, шагнув из тени, как будто был её частью. Невысокий, в белой рубашке с расстёгнутым воротом и подкатанными рукавами, в простых брюках. Ни короны, ни фрака, ни сияния. Только белые перчатки и невероятно печальные, золотые глаза, в которых отражалось багровое небо и её перекошенное от шока лицо. Он смотрел на место, где секунду назад были демоны, с каким-то… неудовольствием. Как на досадную помеху, которую уже убрали. — Э-э… — попыталась издать звук Эйла. Слова застряли. Мужчина перевёл взгляд на неё. Взгляд был оценивающим, но без угрозы. Скорее, с лёгким недоумением. — Они… они просто… — начала она бессвязно. — Были глупы и навязчивы, — его голос прозвучал неожиданно. Он не был громовым или зловещим. Он был тихим, ровным, с лёгкой хрипотцой, как после долгого молчания. — И, судя по их аурам, собирались сделать твой вечер значительно хуже. Эйла смогла сделать шаг от стены. Дрожь начинала отпускать, её сменила волна дикой, неконтролируемой благодарности. —Вы… вы их… Спасибо. Огромное спасибо. Я не знаю, что бы… Он махнул рукой в белой перчатке, прерывая её. —Не стоит. Просто оказался не в том месте и не в то время. — Он повернулся, собираясь уйти тем же странным способом, каким появился. Но его взгляд скользнул по тёмным, зловонным переулкам, по зарешеченным окнам, и в его глазах мелькнуло что-то знакомое — та самая усталая апатия, которую Эйла видела в своём отражении. Он вздохнул. — Слушай… Тот, про кого все здесь шепчутся, Радиодемон… Его сфера влияния скоро докатится и сюда. А ты, со своим… голосом, будешь для него либо игрушкой, либо помехой. И то, и другое — плохо. Эйла похолодела. Он знает. Он тоже знает о нём. Мужчина повернулся к ней снова, и в его взгляде было странное противоречие — отстранённость и искра какого-то спонтанного, почти нелепого решения. —У меня есть… место. Пустующее. Дворец, если быть точным. Там есть свободные комнаты, — он добавил, видя её настороженность. — Ты можешь переночевать. Или задержаться. Пока не найдёшь что-то безопасное. Это предложение без… скрытых мотивов. Он сам, кажется, удивился своим словам. Он моргнул, и на его лицо на мгновение накатила волна сомнения и раздражения на самого себя. Зачем? Ты что, нянька? Вспомни, что Лилит говорила о твоей сентиментальности… Но было поздно. Слова были сказаны. И он смотрел на эту испуганную, благодарную, странно светящуюся во тьме девушку, которая даже не догадывалась, кто перед ней, и чувствовал не привычную тяжесть короны, а… призрак ответственности. И что-то ещё. Что-то, что было похоже на первый луч света в кромешной тьме его одиночества.