Призраки в золочёных залах

Дорога во дворец Люцифера была сном наяву, но кошмарным. Он не взял её за руку и не перенёс по мановению. Он просто шагнул вперёд, и пространство вокруг них изверглось ослепительной вспышкой чистейшего света. На миг ей показалось, будто она снова в огне «Лабиринта». Она вскрикнула, зажмурилась и отшатнулась, когда ноги снова ощутили твёрдую поверхность. — Не привыкли к быстрым перемещениям? — его голос прозвучал рядом, без осуждения, но и без особого участия. Он уже корил себя за эту минутную слабость. Она открыла глаза, всё ещё дрожа. Кричащие краски Имп-сити сменились огромным, пустым залом. Не просто большим — несоразмерным. Высоченные потолки, пропадающие в полумраке, стены из чёрного мрамора с прожилками, похожими на застывшую кровь, и колонны, вырезанные в виде закутанных в саваны скорбящих фигур. Всё было идеально, стерильно и леденяще до ужаса. Воздух был прохладным и пахнул озоном и пылью. — Это… — начала Эйла, но голос сорвался в шёпот, затерявшийся в гулкой акустике зала. — Моя передняя. Проходи, — Люцифер махнул рукой, и где-то вдали, в стене, беззвучно растворился арочный проём, открывая путь в другой, чуть менее масштабный коридор. Он шёл впереди, не оглядываясь, его шаги отдавались эхом. Он чувствовал себя идиотом. «Привёл бездомную певичку в тронный зал. Блестяще. Что дальше? Покажешь спальню и предложишь стакан молока?» Он привёл её не в парадные покои, а в одно из бесчисленных «гостевых крыльев», которые не видели гостей со времён… ну, со времён Лилит. Комната, которую он ей показал, была размером с целый этаж «Горящей Ноты». Кровать с балдахином, громадные окна с видом на бескрайнюю, сюрреалистичную панораму адских ландшафтов, камин, в котором уже самовозгорелись уютные синие огоньки. — Здесь есть ванная. Еда появится, если о ней… подумать достаточно громко. Дверь запирается изнутри, — он произнёс это, глядя куда-то мимо неё, в угол. — Утром решим, что делать дальше. И, не дожидаясь ответа, он развернулся и вышел, оставив её одну среди немыслимой роскоши, которая давила сильнее, чем вонь переулков.

***

Люцифер в своих покоях уставился на своё отражение в огромном, тёмном зеркале. На нём был бархатный халат, а в руке — хрустальный бокал с чем-то крепким. Утки Чарльз молча сидел на краю роскошной раковины. — Ну что, Чарльз? Доволен? — прошипел он своему молчаливому спутнику. — Спас невинную овечку от страшных волков. Какой герой. Какой… добряк. — Последнее слово прозвучало с такой горькой ненавистью, что стекло в зеркале звонко треснуло паутинкой. Он видел в её глазах чистую, животную благодарность. И страх. Всегда страх. Сначала страх перед теми троими, потом — перед ним, перед этим местом. «А ведь она даже не знает, кто ее спас и с кем она находиться под одной крышей!» И это бесило его ещё больше. Потому что где-то в самой глубине, под толщей льда обиды и горечи, эта реакция тронула что-то незащищённое. Она не увидела в нём Короля. Она увидела спасителя. А он уже забыл, каково это. Он отхлебнул из бокала. «Лилит назвала бы это сентиментальным бредом. Слабостью. Она была права. Завтра вышвырну её отсюда. Просто укажу на дверь». Но даже мысленно он не мог заставить себя представить, как эта девушка с тёмными, как у него в самые мрачные дни, волосами и глазами полными жизни, будет пробираться обратно в грязь Имп-сити, где её снова найдут такие же ублюдки. Или… хуже того. Её может найти Он. Радиодемон. Мысль об этом вызвала в нём необъяснимый, резкий спазм неприязни. Нет. Не это. Это было бы… неправильно. Как будто у него украли бы что-то, что он только что нашёл.

***

Эйла в своей комнате не решалась прикоснуться ни к чему. Она села на пол у камина, обхватив колени. Дрожь наконец отпустила, и её накрыла волна оглушающей усталости. Роскошь вокруг была чуждой, почти враждебной. Она чувствовала себя жучком, забравшимся в драгоценную шкатулку. Она думала о своём спасителе. В нём не было ни капли той показной жестокости, которую она видела в других сильных демонах. Была лишь усталость, такая глубокая, что её можно было потрогать. И что-то ещё… одиночество. Она знала этот взгляд. Она видела его каждый день в своём отражении в мутном окне над «Горящей Нотой». «Он сказал, чтобы я думала о еде», — вспомнила она с лёгкой истеричкой. Она закрыла глаза и попробовала представить себе… безе мадам Леблан. Тёплое, воздушное, с хрустящей корочкой. На низком столике перед камином с лёгким поп-звуком материализовалась тарелка. На ней лежало идеальное безе, посыпанное сахарной пудрой. Эйла ахнула. Она медленно, не веря своим глазам, потянулась и взяла его. Оно было тёплым. Пахло лимоном и сахаром, точь-в-точь как тогда. Внезапно, против её воли, глаза наполнились слезами. Это была не магия ада. Это была магия памяти. Самая опасная и самая прекрасная из всех. Она отломила кусочек и положила в рот. Вкус был абсолютно точным. И в этот момент стена страха и осторожности внутри неё дала первую, почти незаметную трещину.

***

На следующее утро её нашёл не Люцифер, а крошечный, аккуратный имп в ливрее. Он казался крайне недовольным, но предельно вежливым. — Владыка просил передать, что вы можете завтракать в зимнем саду. Если желаете. И что… — имп сглотнул, — что вы вольны покинуть дворец в любой момент. Сопровождение будет предоставлено. Эйла кивнула, чувствуя себя ещё более неловко. «Вольны покинуть». Значит, она в тягость. Она собралась было сказать, что уйдёт сейчас, но вспомнила безе. Вспомнила тишину, не нарушаемую криками. Вспомнила лицо того демона в переулке. — Я бы… позавтракала, — тихо сказала она. — И поблагодарила его. Вашего Владыку. Зимний сад оказался джунглями из странных, светящихся и поющих растений. Люцифер сидел за небольшим столиком, уставленным яствами, и не ел. Он смотрел в окно, где в багровом «небе» плыли какие-то клубчатые образования. Он выглядел ещё более уязвимо, чем вчера — без перчаток, с непослушными светлыми прядями, упавшими на лоб. — Я… доброе утро, — сказала Эйла, останавливаясь в дверях. Он вздрогнул и обернулся. На его лице на миг промелькнуло то самое сомнение, а потом — решимость, будто он принял какое-то трудное решение. — Садись, — сказал он менее резко, чем вчера. — Надеюсь, тебя не беспокоили. Они завтракали в почти полной тишине. Эйла украдкой наблюдала за ним. Он был загадкой. Сильный, чтобы уничтожить троих демонов одним щелчком, но настолько несчастный, что, казалось, мог рассыпаться от громкого звука. — Спасибо за безе, — набралась она смелости наконец. — Оно было… точным. Он поднял на неё глаза, и в них вспыхнул искоркой неподдельный интерес. —Это была твоя память. Я лишь предоставил… холст. Ты сама создала вкус. — Значит, вы можете читать мысли? — спросила она, и в её голосе впервые прозвучала не робость, а любопытство. — Нет. Я создаю условия. Ожидание твоё, голод твой — они формируют результат. Это не чтение, а… отражение, — он помолчал. — Как твоя музыка, наверное. Ты не заставляешь людей чувствовать. Ты даёшь им возможность почувствовать то, что уже есть внутри них. Эйла замерла. Никто — никто — никогда не говорил с ней о музыке таким образом. Даже Ал говорил о технике, о подаче, о контроле. Этот незнакомец говорил о сути. Люцифер видел, как изменилось её лицо. Страх уступил место чему-то живому, яркому. И это было… прекрасно. Опасно, но прекрасно. — Я хочу предложить тебе сделку, — сказал он внезапно, откладывая нож. Его голос стал деловым, но под этой маской скрывалась неуверенность. — Тебе нужно безопасное место. Мне… — он запнулся, — мне не помешает звук, кроме эха в этих залах. Оставайся. Пой. Живи. Эта часть дворца будет твоей. Никто, включая меня, не будет входить без твоего позволения. Ты не слуга, не пленница. Ты… гость. С неограниченным сроком пребывания. Он выпалил это, словно боялся, что передумает. И смотрел на неё, ожидая испуга, подозрения, вопросов о цене. Эйла смотрела на него. Она видела не всемогущего владыку, а одинокого человека, который предлагал кровавый договор, используя слова «безопасность» и «музыка». И в его глазах она не увидела лжи. Увидела ту же тоску, что и вчера. И надежду. — А какая ваша часть сделки? — спросила она тихо. — Что вы получаете? Люцифер отвёл взгляд, снова глядя в окно. —Звук, — прошептал он так тихо, что она еле расслышала. — Настоящий звук. Не эхо. И Эйла, которая боялась доверять, которая поклялась никому не открываться снова, почувствовала, как в её душе отзывается этот тихий зов о помощи. Это был не голос разума. Это был голос музыканта, услышавшего идеальную, грустную ноту в тишине. — Хорошо, — сказала она. — Я останусь. В этот момент где-то далеко, в самых высших кругах Пентограмма-Сити, на одной из своих бесконечных вечеринок, Аластор, Радиодемон, вдруг замер с бокалом шипящего в руке. Его радио-статики на секунду исказились, заглушив смех окружающих. В эфире его сознания, всегда полном шумов чужих страхов, на миг проскользнула знакомая, давно забытая гармоника. Одна-единственная, чистая нота. Как отзвук старой мелодии. Его улыбка не дрогнула, но глаза за стаканами сузились до щелочек. Кто-то осмелился играть в его эфире? Или… это было что-то другое? Он отставил бокал. У него внезапно появилось новое, очень личное дело для расследования.