Звук тишины после выстрела

Тишина в их общем пространстве была не пустой. Она была, как паутина, сотканная из едва уловимых нитей: шороха переворачиваемой страницы, лёгкого скрипа пера о бумагу, ровного дыхания. Люцифер за своим верстаком, Эйла на диване у камина — островки спокойствия в вечном шторме ада. Это было почти... мирно. И мир этот разорвался не криком, а ощущением. Как если бы глубоко под водой, в самом сердце океана спокойствия, произошёл внезапный, беззвучный взрыв. Не волна, не грохот — ударная волна по душе. Люцифер выронил крошечную шестерёнку. Она покатилась по полу с тонким, звонким звуком, нелепым на фоне той внутренней какофонии, что отозвалась в нём. Его рука непроизвольно сжала край верстака, и массивный дуб треснул. — Люц? — голос Эйлы был сонным, но в нём уже прокралась тревога. Она подняла голову от книги, её глаза мгновенно прояснились, уловив нечто в его позе, в внезапной каменности его черт. Он не ответил. Он слушал. Не ушами. Той частью себя, что была вплетена в ткань его королевства, в магию земли, которую он когда-то получил в удел. И на этой земле, в месте, отмеченном его недавней волей — даром, жестом отцовской... чего? Вины? Надежды? — пролилась кровь. Не ритуальная, не та, что лилась рекой каждый день. А та, что лилась против его воли. Осквернение его решения. Вызов. — Нападение, — выдохнул он, и слово повисло в воздухе тяжёлым, металлическим комом. — В отеле. Он уже вставал, отбрасывая стул. Воздух вокруг его пальцев начал мерцать, собираясь в портал ослепительной, чистой энергии. — Я с тобой. Он резко обернулся. Эйла уже стояла, её лицо было бледным, но решительным. В её глазах не было и тени сомнения. — Нет. Абсолютно нет. Ты остаёшься здесь, — его голос звучал не как просьба, а как приказ, отлитый из векового авторитета. В нём вновь проснулся Король, тот, что одним взглядом мог испепелить легион. Но она не отступила. Она сделала шаг вперёд, и её пальцы вцепились в рукав его белой, запачканной маслами рубашки. Хватка была не женской, а цепкой, отчаянной. — Это твоя дочь, — прошептала она, и в её шёпоте была сталь. — Ты отдал ей этот дом. А я... я причина, по которой ты прячешь голову в песок. Если там идёт бойня, то отчасти из-за меня. Из-за того, что ты связался с... с чем-то, что привлекает внимание. Я не буду сидеть здесь, в этой позолоченной клетке, и ждать, пока кто-то постучит в дверь с новостями! Он видел в её глазах не просто упрямство. Он видел тот же огонь саморазрушительного героизма, что когда-то заставил её пойти против него и шагнуть в пасть «Лабиринта». И этот взгляд обжёг его сильнее, чем любое неповиновение. — Эйла... — начал он, и в его голосе появилась трещина — смесь ярости и беспомощности. — Нет! — она перебила его, её голос впервые зазвучал громко, почти истерично в этой тихой мастерской. — Ты не можешь оградить меня от всего! Особенно не от последствий твоих... наших решений! Ты либо берёшь меня с собой, либо я найду дорогу сама. Уверена, в этом дворце найдётся портал попроще. Они стояли, сцепившись взглядами — падший монарх и грешница с сердцем, разбитым собственным доверием. И Люцифер, который мог смести целые армии, почувствовал, как его воля тает под натиском её правоты и её страха. Он не мог кричать на неё. Не после той ночи на крыше, не после тихих дуэтов в полумраке. Не тогда, когда она была единственным существом во всём творении, которое видело в нём не титул, а человека. С раздражённым, почти рычащим выдохом, который на деле был капитуляцией, он накрыл своей ладонью её руку, всё ещё сжимавшую его рукав. Его прикосновение было не нежным, а обжигающе-горячим, полным невысказанной тревоги. — Держись, — бросил он сквозь зубы. — И не отходи ни на шаг. Свет поглотил их.

***

Переход был мгновенным, но для Эйлы — вечностью в камере пыток из белого шума и давления. Когда мир снова обрёл форму, её ноги подкосились, и она бы упала, если бы не его рука, железной хваткой обхватившая её локоть. Они стояли в лобби Хазбина. И тишина, что их встретила, была страшнее любого грохота сражения. Ожидаемый хаос отсутствовал. Не было ни сломанной мебели, ни выстрелов, ни криков. Воздух был чист, почти стерилен, и пахл... химической свежестью с ноткой чего-то сладкого и горелого, как карамель, подожжённая паяльной лампой. Паркет блестел мокрым, недавно вымытым блеском. На стенах не было ни царапин. Но свидетельства были. Аккуратные, тщательно расставленные, как экспонаты в музее ужаса. Три аккуратные, дымящиеся кучки пепла странного, розовато-серого оттенка лежали в центре зала, выстроенные в линию. Рядом с ними, сложенные в пирамидку, как на параде, лежали обезвреженные дробовики и пистолеты-пулемёты, стволы которых были искусно перекручены в дугу. Кто-то перевязал эту пирамиду изящным бантиком из медной проволоки. На стойке регистрации, рядом с позвонившим колокольчиком, стояла ваза. В ней торчали гладиолусы, их лепестки были слегка обуглены по краям, словно их ненадолго подержали в пламени, чтобы придать «изюминку». И в центре этого сюрреалистичного, безупречного порядка, облокотившись о стойку и с лёгкой улыбкой изучавший гроссбух с тонким серебряным карандашом в руке, стоял кошмар, сошедший со страниц её самых глубоких страхов. Аластор. Он был выше, чем она помнила, и бесконечно более... оформленным. Его краснота была не цветом ярости, а отточенным стилем. Статики, тихим шипением окружавшие его, были не побочным эффектом, а частью образа, как шлейф от дорогих духов. Он поднял голову, и его взгляд — красные радио-диоды в затемнённых стеклах — упал на них. Улыбка не дрогнула. Она стала... шире. Искренне радостной, как у хозяина, встретивших долгожданных, хотя и незваных, гостей. — А-а-а! В самый раз! — его голос прокатился по залу, бархатный и густой, с лёгкой вибрацией, от которой зазубрились нервы. — Добро пожаловать в Хазбин! Извините за небольшой беспорядок, только что закончили... санитарную обработку. Люцифер не шевельнулся. Он стоял, как изваяние, но Эйла, прижатая к его спине, чувствовала, как по его мышцам пробежала дрожь — не страха, а чистейшей, концентрированной ярости, сдерживаемой только титаническим усилием воли. Его взгляд, скользнув по пеплу, бантику, цветам, вернулся к Аластору. В нём не было вопроса. Был холодный, бездонный интерес. — Ты, — произнёс Люцифер. Одно слово, пропитанное таким презрением, что воздух, казалось, покрылся инеем. — В самой что ни на есть осязаемой плоти, — парировал Аластор, щёлкнув карандашом по обложке книги. Он выпрямился, его тень, искажённая и угловатая, легла на блестящий пол. — Ваш покорный слуга и новый, на временной основе, разумеется, управляющий этого заведения! Аластор, к вашим услугам. Когда принцесса упомянула о некоторых... трудностях с безопасностью, я счёл своим долгом предложить свои услуги. А когда сегодня появились эти невоспитанные молодые люди с столь вульгарными намерениями... что ж, пришлось преподать им короткий, но наглядный урок гостеприимства. — Где моя дочь? — голос Люцифера был тихим, ровным и оттого в тысячу раз более опасным, чем рёв. Казалось, само пространство вокруг него потемнело, втягивая свет. — В полном здравии и в данный момент оказывает моральную поддержку одному из наших гостей, — Аластор сделал лёгкий, изящный жест рукой в сторону верхних этажей. — Мистеру Дасту. Кажется, визит его бывших... "коллег" от мистера Валентино вызвал у него лёгкую панику. Я заверил его, что вероятность повторного визита этой конкретной... делегации, стремится к нулю. Перманентно. Люцифер проигнорировал его словоизвержение. Всё его существо было сосредоточено на аурах в здании. Чарли — испуганная, взволнованная, но живая, целая, её светлое ядро не повреждено. Другие огоньки — паника, шок, любопытство. И один... один всепроникающий, вибрирующий сигнал абсолютного, леденящего контроля. Сигнал, который стоял перед ним. — Зачем ты здесь, радио-червь? — спросил Люцифер, делая шаг вперёд. Он по-прежнему держал Эйлу за локоть, и теперь это был не защитный, а удерживающий жест. Чтобы она не сделала шаг навстречу, в поле зрения этого монстра. — Что тебе нужно? — Но я же сказал, помочь! — Аластор приложил руку к груди в фальшивой обиде, но его улыбка никуда не делась. — Видите ли, столь благородное и амбициозное предприятие, как искупление, требует прочного фундамента. Порядка. И, что немаловажно, сдерживающего фактора для тех, кто порядок этот любит нарушать. Я могу предоставить и то, и другое. За скромную плату, разумеется. Партнёрство! Его красные глаза, игнорируя Люцифера на мгновение, сместились. Они упали на Эйлу. Взгляд был не быстрым, а медленным, оценивающим, скользящим по её лицу, фигуре, застывшей позе. Он был похож на сканер, сравнивающий живой объект с голограммой в памяти. Улыбка Аластора приобрела новое качество — не просто радость, а удовлетворённое любопытство, смешанное с едва уловимой, ядовитой нежностью. — И мы, кажется, не представились, — произнёс он, и его голос стал на пол-тона тише, интимнее. — Аластор. А вы, должно быть, и есть тот самый прелестный... голос, что я иногда слышал доносящимся из королевских покоев? Не представлял, что его величество берёт с собой на вылазки... артисток. Эйла почувствовала, как её кровь стынет. Он не назвал имени. Но он узнал. В его тоне, в самом выборе слова "голос", было не случайное замечание, а намёк, брошенный с убийственной точностью. Она не смогла сдержать лёгкой дрожи, и её пальцы непроизвольно впились в рукав Люцифера. — Она не имеет к тебе никакого отношения, — отрезал Люцифер. Его голос был лезвием бритвы. Магическое давление в зале возросло до невыносимого; тяжёлая люстра над головой зазвенела, и в углу треснуло зеркало. — И её присутствие — не тема для обсуждения. Аластор лишь слегка склонил голову, как бы признавая силу, но не подчиняясь ей. Его статики весело затрещали, будто наслаждаясь напряжением. —Конечно-конечно, простите мою бестактность. Просто... профессиональная деформация. Узнаю поставленный голос за версту. Чувствуется школа, слышны... старые влияния. Жаль, если такой талант затеряется в придворных интригах. Он играл. Он знал, что знает, и наслаждался их знанием о его знании. Это была изощрённая, садистская петля. В этот момент на лестнице, ведущей наверх, послышались быстрые шаги. Появилась Чарли. Её волосы были растрёпаны, на щеке — чёрная полоса сажи, но в глазах, помимо шока, горел странный, лихорадочный огонёк. —Папа! Ты... ты пришёл! — её взгляд метнулся от отца к Эйле, затем к Аластору, и в нём читалась полная каша из эмоций: облегчение, растерянность, недоумение. — Ал... мистер Аластор, он... он их... он разобрался с ними. Они ворвались, хотели забрать Энджела, и он... — Всё уже улажено, моя дорогая, — Аластор перебил её с театральным, почти отцовским снисхождением. — Просто небольшой инцидент. Теперь, — он снова обратился к Люциферу и Эйле, и его поклон на этот раз был почти насмешкой, — я, пожалуй, оставлю вас для... семейного совета. У управляющего всегда полно дел. Нужно составить отчёт об утилизации мусора, так сказать. И, напевая под нос какую-то бодрую, старомодную мелодию 30-х годов, он развернулся и растворился в полумраке коридора, ведущего вглубь отеля. Он не исчез в вспышке — он просто ушёл, оставив после себя вакуум, запах озона и ощущение, что в комнате только что побывала сама персонифицированная угроза. В наступившей тишине Люцифер медленно, с видимым усилием разжал пальцы на локте Эйлы. Он подошёл к Чарли, и его движения были скованными, как у робота. —Ты ранена? —Нет... нет, папа. Я в порядке. Спасибо... ему, — она снова кивнула в сторону коридора. Потом её взгляд, полный немого вопроса, снова устремился на Эйлу. — Папа... кто она? И почему... почему мистер Аластор смотрел на неё так... так странно? Люцифер обернулся. Эйла стояла на том же месте, обхватив себя руками, будто ей было холодно в этом идеально чистом, страшном зале. Её глаза были огромными, полными непонимающего ужаса. Он подошёл к ней, и теперь его лицо было не маской короля, а открытой книгой боли, гнева и чего-то ещё — страха, может быть. Личного, человеческого страха. — Вопрос не в том, кто она, Чарли, — сказал он, не отрывая взгляда от Эйлы. Его голос был хриплым, почти надтреснутым. — Вопрос в том, что этот... артист делает у тебя в доме. И почему он смотрит на тебя, — он говорил это прямо Эйле, — как коллекционер на уникальный, давно разыскиваемый экземпляр. Экземпляр, который, как он думает, принадлежит ему. Эйла зажмурилась, как будто от физической боли. Когда она открыла их снова, в них стояли слёзы — не только страха, но и стыда, и горького прозрения. —Потому что он и есть коллекционер, — выдохнула она, и её голос сорвался на шепот. — И он только что нашёл свой потерянный экспонат. А мы... мы сами привели его в свою крепость. Я так боялась, что он найдёт меня... что не заметила, как мы вручили ему ключи.

***

Где-то в глубине отеля, в бывшем кабинете садовника, превращённом во временную штаб-квартиру, Аластор выключал старую радиолу. Только что из неё лилась "After You've Gone" в инструментальном исполнении. Он откинулся в кресле, сшитом из кожи чего-то древнего и несчастного, и закинул ноги на отполированный до зеркального блеска стол. В комнате не было ничего, кроме этого стола, кресла, радиолы и одной-единственной картины на стене — старинной, потрескавшейся фотографии радио-башни на фоне грозового неба. Он снял очки и медленно протёр линзы платочком. Без них его лицо казалось моложе, острее, а в красных глазах, лишённых искажения стёкол, читалась нечеловеческая, сосредоточенная ярость, прикрытая тонким слоем ледяного удовлетворения. — Нашлась, — прошептал он в тишину, и его голос без микрофона звучал непривычно тихо, почти по-человечески. — Моя маленькая, глупая, доверчивая Эйла. Заблудшая овечка, нашедшая приют в волчьем логове. И в каком логове! Сам Король Ада в роли пастуха. — Он тихо рассмеялся, звук был похож на треск сухих веток. — Ты всегда тянулась к сияющим, громким вещам, не так ли? К тем, кто обещает рай, а приводит в ад. Сначала этот шарлатан Харлоу, потом этот пиротехник-недоучка с его клубом... а теперь вот он. Падшее светило. Величайшая разочарованная надежда всего творения. Он надел очки обратно, и его лицо снова стало безупречной, отполированной маской. —Ты думаешь, он спасёт тебя? От меня? — Он покачал головой, улыбаясь своему отражению в полированной поверхности стола. — Он не может спасти даже себя. Он — ходячее разочарование. И когда он поймёт, кем ты была, какую маленькую, жалкую катастрофу ты принесла в мир своим слепым доверием... о, его интерес испарится быстрее, чем ангельская роса на гееннском солнце. А может, и нет. Может, он найдёт в этом свою собственную, извращённую прелесть. Аластор взял со стола серебряный карандаш и аккуратно, с почти каллиграфической точностью, вписал новую строку в свой гроссбух. Не цифры. Слова. "Я нашел ее, самое дорогое в моей жизни создание. Но чтобы оно снова стало только моим, придётся поработать" — Ничего страшного, сестрёнка, — тихо сказал он, глядя в темноту за окном, где копошился ад. — У меня теперь есть всё время в мире. И идеальная позиция. Я буду наблюдать. Я буду ждать. И когда он подведёт тебя, когда ты снова останешься одна в темноте, испуганная и преданная... я буду там. Чтобы напомнить тебе, что такое настоящая семья. Та, что не бросает. Та, что забирает. Навсегда. Он снова включил радиолу. На этот раз заиграло что-то живое, быстрее, с бешеным ритмом чарльстона. Аластор отбивал такт кончиком карандаша по столу, а его улыбка в такт музыке становилась всё шире и безумнее. Игра, ради которой он терпел скуку адского бытия столько лет, наконец-то начиналась по-настоящему. И ставки в ней были выше небес.