Слова, которые жгут

Возвращение во дворец было молчаливым. Не той мирной тишиной, что раньше наполняла их общее пространство, а тяжёлой, давящей, как свинцовое одеяло. Портал закрылся за ними с глухим хлопком, и звук этот эхом разнёсся по пустому коридору, ведущему к жилым покоям. Эйла шла первой, не оглядываясь. Её шаги были быстрыми, почти бегством. Она чувствовала его присутствие за спиной — тяжёлое, как грозовая туча, и не могла заставить себя обернуться. В ушах всё ещё стоял голос Аластора. Не тот, которым он вещал в эфире, а тот, личный, почти интимный, каким он сказал: «Твой выбор всегда был ужасен». Он знал. Он всё знал. И он не простил. Ни её ухода, ни её выбора, ни того пожара, который унёс её жизнь и превратил его в чудовище, стоящее сейчас в лобби отеля с гроссбухом в руках. Она свернула в музыкальную комнату, не ту, парадную, а маленькую, уютную, где они играли в четыре руки по вечерам. Сейчас она казалась чужой. Рояль, их недавний дуэт, ноты, разбросанные по пюпитру — всё это было из другой жизни, которая закончилась час назад. Люцифер вошёл следом и закрыл за собой дверь. Не запер — просто закрыл, отрезая их от остального дворца, от всего ада, от всего мира. — Эйла, — начал он, и его голос звучал непривычно — не было в нём ни царственной томности, ни ядовитой иронии. Только глухая, усталая тревога. — Нам нужно поговорить. — Не сейчас, — ответила она, всё ещё стоя к нему спиной. Её пальцы дрожали, и она сжала их в кулаки, чтобы он не видел. — Просто... дай мне минуту. — Мы не можем откладывать, — он сделал шаг вперёд, и половица под его ногой жалобно скрипнула. — Ты видела его. Он в отеле моей дочери. Он смотрел на тебя так, будто... будто ты его собственность, которую у него украли. И ты знаешь его. Ты знаешь его лучше, чем кто-либо. — Я знала, — поправила она, и в её голосе прорезалась горечь. — Я знала Ала. Человека, который покупал мне безе и играл на расстроенном пианино, когда мне было грустно. Того, кто стоял у меня за спиной в контрольной комнате и улыбался только мне. А этот... этот монстр в отеле... я не знаю его. Боюсь. — Ты боишься его или боишься того, что он знает о тебе? — вопрос Люцифера был тихим, но он попал в цель с хирургической точностью. Эйла резко обернулась. Её глаза, всегда такие тёплые, цвета старого коньяка, сейчас горели гневом — не на него, а на себя, на правду, которую он вытаскивал на свет. — А какая разница? — выкрикнула она. — Он знает всё! Мои слабости, мои страхи, мои ошибки! Он знает, что я доверчивая дура, которая привела людей к смерти, потому что не умеет сомневаться! Он знает, что я бежала от него, потому что боялась увидеть в его глазах то же самое, что вижу в своих каждую ночь — осуждение! Голос её сорвался. Она отвернулась, прижав ладонь ко рту, будто пытаясь удержать слова, которые рвались наружу. Люцифер не двигался. Он стоял, прислонившись к косяку, и смотрел на неё — такую хрупкую, такую яростную, такую живую. В его золотых глазах, обычно таких отстранённых, сейчас плескалась буря. — Ты права, — тихо сказал он. — Я не знаю, каково это — иметь брата, который стал твоим личным кошмаром. Но я знаю, каково это — быть чьим-то кошмаром. И знать, что ты это заслужил. Эйла замерла. — Лилит, — продолжил он, и имя бывшей жены прозвучало как приговор. — Я любил её. Без ума, без границ, без чувства самосохранения. Я отдал ей всё — корону, душу, дочь, в конце концов. А она... она просто ушла. Сказала, что я подавляю её. Что ей нужен простор. Что я — её тюрьма из золота и обещаний. Он усмехнулся, и в этой усмешке не было веселья — только вековая, выжженная боль. — И знаешь, что самое смешное? — он поднял на неё глаза, и Эйла увидела в них то, что он так тщательно прятал всё это время — уязвимость. — Я поверил ей. Я решил, что она права. Что я действительно чудовище, которое ломает всё, к чему прикасается. Что Чарли будет лучше без меня. Что весь ад будет лучше без моего вмешательства. Я спрятался в этой башне, как крыса, и позволил миру катиться в ад... в буквальном смысле. Он отлепился от косяка и медленно подошёл к роялю. Провёл пальцем по пыльной крышке, оставляя полосу. — А потом пришла ты, — его голос стал тише, почти шёпотом. — Ты, которая не побоялась подойти к незнакомцу на крыше. Ты, которая не потребовала ничего, кроме тишины и музыки. Ты, которая увидела во мне не Короля Ада и не жалкого неудачника, а... просто человека. И это... это страшно, Эйла. Потому что если ты ошибаешься во мне, если я действительно тот, кем меня считают — чудовище, разрушитель, падшее ничтожество... то я сделаю тебе больно. Я обязательно сделаю. Потому что это всё, что я умею. Он замолчал. В комнате повисла тишина — не та, давящая, а какая-то звенящая, наполненная невысказанными словами и не сделанными шагами. Эйла смотрела на него. На его ссутуленные плечи, на непослушные светлые пряди, упавшие на лоб, на его руки, сжимающие край рояля с такой силой, что костяшки побелели. — Ты не чудовище, — сказала она, и её голос, наконец, обрёл твёрдость. — Ты — человек, который слишком долго был один. Который привык, что все вокруг либо хотят что-то от него получить, либо боятся его до смерти. И когда появляется кто-то, кому ничего не нужно, ты не веришь. Ты ждёшь подвоха. Ты ищешь скрытый мотив. Потому что иначе... иначе пришлось бы признать, что ты не заслужил всего того дерьма, которое на тебя вылили. Она подошла к нему. Остановилась в шаге, глядя прямо в глаза. — Ты спросил, боялась ли я Аластора или того, что он знает, — сказала она. — Я боялась и того, и другого. Но сейчас... сейчас я боюсь кое-чего ещё. — Чего? — спросил он хрипло. — Что ты тоже уйдёшь, — выдохнула она. — Что ты посмотришь на меня и увидишь не ту, кто может сделать тебя счастливым, а ту, кто приносит одни проблемы. Того, кто разрушает всё вокруг. Что ты скажешь: «Эйла, ты слишком опасна. Слишком сложна. Слишком...» — её голос снова дрогнул. — «...Слишком похожа на неё». Люцифер моргнул. В его глазах мелькнуло непонимание, а затем — озарение. Она боялась не его гнева. Она боялась, что он повторит судьбу Лилит — бросит её, когда станет слишком тяжело. — Ты не она, — сказал он, и в его голосе появилась та самая сталь, что создала ад. — Ты — это ты. И если я когда-нибудь сделаю тебе больно, то только потому, что буду слишком бояться потерять. Не потому, что ты недостаточно хороша. А потому, что я... — он запнулся, словно слово застряло в горле. — Что? — прошептала она. — Потому что я не знаю, как быть счастливым, — выдохнул он. — Я забыл. Я отвык. Я сломался так давно, что уже не помню, каково это — просыпаться и не чувствовать эту тяжесть в груди. И я боюсь, что ты... что ты уйдёшь, когда поймёшь, что я не могу дать тебе того, что ты ищешь. Эйла молчала. А затем, медленно, словно боясь спугнуть, она протянула руку и коснулась его щеки. Ладонь была тёплой, мягкой, и он, сам не ожидая от себя, прикрыл глаза, позволяя этому прикосновению согреть ледяную пустоту внутри. — Я не ищу счастья, — сказала она тихо. — Я ищу покой. И, кажется, нашла его. В тишине этих залов. В музыке, которую мы играем вместе. В том, как ты смотришь на меня, когда думаешь, что я не вижу. Мне не нужен идеальный принц, Люцифер. Мне нужен ты. Со всеми твоими трещинами, страхами и уродливыми резиновыми утками. Он рассмеялся — негромко, сдавленно, но в этом смехе не было горечи. Было удивление. И надежда. — Чарльз обидится, если узнает, что ты назвал его уродливым, — сказал он. — Я как-нибудь переживу, — улыбнулась она сквозь слёзы, которые наконец-то потекли по её щекам — не от страха, а от облегчения. Он обнял её. Неловко, неумело, будто впервые в жизни, но так крепко, что она почувствовала, как бьётся его сердце — слишком быстро, слишком громко для существа, которое считало себя мёртвым внутри. — Не уходи, — прошептал он ей в волосы. — Пожалуйста. Я знаю, что эгоистично просить тебя остаться в этом аду, с этим психом-братом и кучей проблем, но... не уходи. — Я никуда не уйду, — ответила она, уткнувшись носом в его плечо. — Я слишком долго бежала. Наверное, пришло время остановиться.

***

В отеле Хазбин Аластор сидел в своём кабинете и перебирал струны старой, потрёпанной скрипки, которую нашёл в подвале. Инструмент был расстроен, дребезжал, но он не пытался его настроить. Ему нравился этот фальшивый, надрывный звук — он напоминал ему о том, что мир несовершенен. И что несовершенство можно использовать. На столе перед ним лежал открытый гроссбух. На новой странице, аккуратным, каллиграфическим почерком было выведено: «Эйла эмоционально уязвима, привязана к Королю. Стратегия? Улублять привязанность к Королю, чтобы её падение было более болезненным. Первый этап: посеять сомнения. Второй этап: изолировать. Третий этап: забрать» Он отложил скрипку и взял серебряный карандаш. Под последней строкой, с лёгкой, почти нежной улыбкой, дописал: «P.S. Она всегда возвращается. Потому что семья — это единственное, что не выбирают. И от чего нельзя сбежать.» За окном его кабинета, на багровом небе Пентограмма-Сити, загоралась первая, зловещая звезда. Или это был просто отсвет пожара где-то в нижних кругах? Аластор не стал уточнять. Какая разница, когда ад и так горит постоянно? Главное, чтобы горел ровно настолько, чтобы освещать ему путь. Он снова взял скрипку и заиграл. Фальшиво, надрывно, но с какой-то пугающей, чудовищной страстью. «After You've Gone» в исполнении того, кто никогда не умел прощать.

***

На другом конце города, в ярко освещённом зале дворца, Люцифер и Эйла сидели на полу перед камином, прислонившись спиной к старому, пыльному роялю. Они просто сидели, держась за руки, и смотрели, как огонь пожирает поленья. — Он не отстанет, — тихо сказала Эйла. — Я знаю его. Он будет ждать. И давить. И искать слабые места. — Пусть ищет, — ответил Люцифер, и в его голосе снова появилась та самая королевская сталь, только теперь она была согрета чем-то живым. — Я тоже умею ждать. И защищать то, что считаю своим. — Я не «что», — слабо улыбнулась она. — Я знаю, — он повернул голову и посмотрел на неё — серьёзно, внимательно, с той нежностью, которую так долго прятал. — Ты — моя нота в этой какофонии. И я не позволю никому её заглушить. Она ничего не ответила. Просто крепче сжала его ладонь и закрыла глаза. Впервые за долгое время она чувствовала себя в безопасности. Не потому, что стены дворца были неприступны, и не потому, что рядом был самый могущественный демон в аду. А потому, что кто-то наконец сказал ей: «Я останусь». И она поверила. Потому что верить — это был её грех. И, возможно, её единственное спасение.