«Канун Нового года» • Лишу/Басен • Адо/Ян • Джинши/Маомао • Рикусон/¿¿¿ от Kasper19

31.12.2025. Утро. Первые лучи зимнего солнца пробивались сквозь высокие панорамные окна их общего дома в горах, играя бликами на кафельном полу, фасаде белоснежной кухни, мраморной столешнице, и на медной кофейной турке в руках Лишу. Здесь, вдали от городского шума, гари и суеты, царили спокойствие, свежий воздух и тишина, нарушаемая лишь потрескиванием поленьев в камине. По гостиной разносился аромат свежемолотых кофейных зерен, смешавшийся с запахом хвойной гирлянды, украшенной к новому году и вьющейся в широком арочном проеме между кухней и гостевой зоной. Лишу, в мягком свитере, едва прикрывающем ягодицы и с глубоким V-образным вырезом на спине, и теплых гетрах выше колена, сосредоточено разливала в две керамические чашки ароматный кофе. Ее движения были медитативные, спокойные — приобретенное в горной местности умиротворение отражалось в каждом ее движении. Он вошел бесшумно, хоть и не старался скрыть своего появления. Она ощутила его инстинктивно, еще до того, как услышала тихие шаги. Сильные теплые руки обняли ее сзади, а губы коснулись чувствительной кожи на шее под ее собранными в небрежный пучок волосами — чувствительное место, от которого у нее всегда пробегала дрожь по телу. Девушка замерла на миг, но отставив турку, расслабленно прильнула к его торсу спиной, уютно понежилась, полностью погружаясь в тепло и силу объятий Басена. Он был обнажен до пояса — лишь в серых пижамных штанах, низко сидящих на бедрах. Его торс больше походил на рельефную карту сражений, чем на человеческое тело. Шрамы — старые, белесые — пересекали смуглую кожу в разных местах. Каждый из них — жизненный опыт и урок, часть его работы. Мускулы под кожей плавно играли, когда он обнимал ее крепче. И всю эту уютную картину окутывал его запах — чистая мужская кожа, едва уловимый след дорогого геля для душа и зубной пасты. — Доброе утро, — прошептал он ей в висок, низким, бархатистым, еще полным сонной хрипотцы голосом. — Доброе, — она повернула голову, и их губы слились в нежном коротком поцелуе. — Кофе готов. Спал хорошо? — Лучше, чем когда-либо, — ответил он расслаблено, но в нотках его голоса чувствовалась собранность. Он был главой личной службы безопасности Генерального директора огромного международного конгломерата «L.I. Corporation». Семейное дело. Долг, впитанный с молоком матери: много поколений его семья служила семейству Ка. Его отец — телохранитель и правая рука Яна, а для Басена — первый и самый строгий наставник. Эта история сделала его идеальным телохранителем: безупречно профессиональным, тактичным, дипломатичным. И абсолютно преданным. Его любовь к Лишу — главная и тщательно скрываемая слабость, о которой догадываются лишь близкие. — А ты? Хорошо спала? — спросил он тихо, его губы коснулись ее виска, затем щеки. — Пока ты здесь — прекрасно, — она улыбнулась, заботливо проведя кончиками пальцев по его щеке. Басен притянул ее к себе еще ближе, прогибая ее тело слегка под себя. Его губы коснулись ее шеи и спустились на открытую кожу спины, оставляя крошечные следы от поцелуев. Его ладони скользнули под мягкий свитер, вверх по животу. Большими пальцами он провел легкую, исследовательскую линию под грудью, заставив ее затаить дыхание. — Ты сегодня проснулся позже меня, — тихо сказала она, умудрившись выскользнуть из его хватки, словно танцуя. Взяв чашки с кофе Лишу развернулась в его объятиях, протянув одну ему. — Это редкость, телохранитель. — Сон рядом с тобой — лучшее снотворное… — его бархатный голос прозвучал чуть хрипло. Он сделал глоток ароматного кофе и отставил чашку подальше, насколько это было возможно, словно это единственное препятствие между ними. Басен сделал крошечный шаг ей на встречу. Лишу, мягко улыбнувшись, отступила на такой же шаг — и уперлась поясницей в прохладную столешницу. Он поставил ладони по обе стороны от нее, упираясь в мрамор, и плавно наклонился так, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Она попала в его ловушку. Уголок его губы приподнялся в нежной усмешке, которую он показывал только ей. — Сегодня я полностью принадлежу одной особе, — он аккуратно взял из ее рук чашку и продолжил с серьезным лицом. — Не волнуешься о предстоящей поездке? — Нет. Наконец-то нет. — Лишу улыбнулась, но в ее глазах, мудрых не по годам, промелькнула тень былой неуверенности, которую она лишь недавно начала отпускать. — Но я до сих удивлена, как отец так быстро, без возражений и без вопросов принял тебя. — Ее палец потянулся к шраму на его боку. — Иногда, происходящее мне все еще кажется нереальным. Что все это — мое. Ты — мой. Басен сделал глоток из ее чашки, не сводя глаз с девушки. Он каждый раз подмечал эту грусть и неуверенность в ней. И у него всегда получалось развеять. — Все твое, — сказал он тихо, но с такой уверенностью, что слова словно обрели вес. Басен отставил чашку и приобнял девушку. — И этот дом, и твое дело, и я. Безоговорочно. Что нужно подготовить до отъезда? Лишу прикрыла глаза и прижалась крепче щекой к его груди, вдыхая аромат его тела, а затем отстранилась, уже с ясным и решительным взглядом, на секунду задумалась, оглядела пространство кухни, а затем, разведя руки в стороны, сфокусировала взгляд на Басене. — Подарки упакованы, вещи собраны, наряды готовы. Осталось… собрать пряничный домик для родителей. — Она кивнула в сторону стола, где на пергаменте лежали, словно частички мозаики, остывшие фигурки. — Хочу подарить. Для атмосферы. Все готово, осталось только собрать… — в ее глазах, промелькнула искорка детской взволнованности. — В подарок мало просто купить что-то дорогое, важно… вложить душу и любовь. На этих словах пальцы Басен осторожно смяли ткань ее свитера, найдя изгибы ее талии под ним и он притянул ее к себе ближе. — И почему ты такая милая? Даже когда речь о простом подарке. — Он произнес это почти шепотом, полным нежности и вновь заключил ее хрупкое тело в свои крепкие объятия. Но через мгновение, отстранив ее за плечи, его взгляд стал пристальным. — Но ты думаешь, для них важны подарки? Они видели, через что ты прошла. Для них главный подарок — твои глаза, в которых наконец-то нет тревоги. Твои родители будут счастливы просто увидев счастливой тебя. На этих словах он заботливо поправил выбившуюся прядь волос и убрал ее за ушко, а подушечкой большого пальца нежно провел по ее щеке. — Но если ты хочешь вложить душу, то давай сделаем это вместе. Покажи, как этот вкусный дом должен выглядеть. Я буду твоим главным хранителем глазури. Он знал, как ее ранили пустые разговоры за ее спиной в корпорации. Помнил каждый косой взгляд в ее сторону, который она терпела из-за своего «происхождения». Знал, как она долго носила в себе чувство неловкости и неуверенности, словно ее присутствие было обузой для всех. Она росла под гнетом слухов и презрения. Отец Лишу отказался от нее еще в детстве и покинул страну. Злые языки тут же окрестили ее внебрачной дочерью Генерального директора Ка. Ведь тогда и в семье Яна и Адо пошли разногласия. Поводом послужило и то, что родная мать Лишу и Ян — друзья детства и тесно общались, однако рядом с ними всегда были и близкий друг детства — преданный телохранитель Гаошун и Адо, но сплетников не интересовали факты. Адо всегда любила Лишу как родную. А после трагической гибели ее матери, Ян и Адо без раздумий взяли девочку под опеку и удочерили официально, поселили в своем доме, дали лучшее образование и безграничную заботу. Но в корпорации поползли слухи об «особом» ее статусе. Чтобы оградить девочку от бессмысленных пересудов и дать ей спокойную жизнь, Ян принял решение отправить Лишу учиться управлять тихим спа-курортом в горах. Среди заснеженных вершин она, наконец, обрела умиротворениеи, и… как ни парадоксально — свою любовь. Ее жизненный путь раз за разом пересекался с Басеном. И каждый раз, когда Лишу была на волосок от смерти, именно он оказывался рядом — спасал ее от неминуемой гибели, пока однажды не стал тем, без кого ее мир начал терять краски. И теперь, когда они преодолели множество преград и вынужденную разлуку, и обрели этот хрупкий мир для двоих, Басен делал все, чтобы стереть эти воспоминания или хотя бы старался, чтобы каждый ее новый день был наполнен только теплом и радостью. — Да… наверное, ты прав… — прошептала Лишу обвивая его шею руками и прижимаясь всем своим телом к его. В этот момент девушка почувствовала твердое, недвусмысленное свидетельство его желания, упиравшееся ей в живот. «Ох уж эта мужская физиология… Помнится, Маомао рассказывала…» — Лишу встряхнула головой прогоняя мысли и воспоминания того невероятно неловкого просвещения в части физиологических потребностей и желаний мужчины и женщины. Щеки девушки покрылись румянцем, она мысленно усмехнулась, но внизу живота неожиданно пробудилось приятное волнение. Басен сдержанно улыбнулся, уловив ее смущение. Одна его ладонь легла ей на поясницу, другая продолжила водить по спине. — Мы успеем все сделать? — в его голосе прозвучала игривая нота. — Если не будем отвлекаться… — она попыталась сделать серьезное лицо, но от неожиданности ахнула, когда обе его руки опустились ниже, обхватили ее бедра, и он с легкостью поднял ее, и усадил на прохладную мраморную столешницу. Теперь их глаза были на одном уровне. — Отвлекаться? — он притворился невинным, наклоняясь так близко, что его губы коснулись ее шеи, чуть ниже мочки уха — ее слабого места. — Обещаю, я буду только помогать… Он продолжал оставлять дорожку из поцелуев на ее шее, спускаясь по миллиметру вниз к ключице. Одна его рука обхватила шею Лишу. Его ладонь легла под волосы, мягко удерживая ее близко, не давая отстраниться, в то время как вторая рука зацепив край выреза на плече принялась стягивать с нее свитер вниз, открывая для поцелуев новые сокрытые места и… оголяя упругую грудь. — Басен… — ее слабый протест растворился в стоне, когда его язык провел горячую линию от ключицы по шее обратно к уху, а ладонь полностью накрыла ее оголившуюся грудь. Большой палец начал выписывать медленные круги вокруг уже затвердевшего соска, иногда задевая его. — Мы… должны собираться… Ее слова прервал собственный предательский вздох, когда он слегка сжал сосок, посылая электрический разряд прямо в низ живота. — Мы и собираемся, — прошептал он ей в шею, прежде чем притянуть ее лицо к себе для долгого, медленного поцелуя, в котором была вся преданность, все невысказанные слова любви в годы разлуки и обретенное теперь право быть вместе. Его руки стали более настойчивыми. Пока их языки были сплетены в чувственном нежном поцелуе, он спустил с плеч и рук Лишу свитер. Затем одной рукой приподняв ее, он стянул свитер через бедра и ноги, бросив его рядом. Теперь она сидела на холодном мраморе лишь в теплых гетрах и кружевных трусиках. — У нас еще есть время. Как минимум, целый час. Он развел ее колени, протиснувшись между ними. Прохладный воздух кухни и откровенное ее положение вызвали мурашки на ее коже, но его горячие ладони тут же принялись согревать ее, нагло разгуливая по ее спине, плечам и талии. — Это… нечестно, — выдохнула она, но язык ее тела опровергал ее слова. Руки сами потянулись к нему, ладони легли на его торс и начали медленное, изучающее движение по груди, животу, чувствуя под пальцами каждый рельеф его мышц и шрамов. — В любви нет правил, Лишу, — произнес Басен, и его голос, обычно отточенный для переговоров, теперь звучал уверенно на единственную его цель — Лишу. Обе его руки легли на ее грудь, пальцы начали ласково, но настойчиво играть с затвердевшими сосками. Губы вновь нашли ее, в медленном, прерывистом поцелуе. Затем последовал тихий шепот, перемежающийся с поцелуями, которые начали спускаться ниже: по линии скулы — «Ты здесь…», шеи — «…в безопасности…», ключицы — «…ты любима…». Он остановился на чувствительной коже груди, заключив: «…ты моя». — Что ты… ах… делаешь?.. — не то вздох не то стон вырвался из груди, когда его влажный язык и горячие губы жадно обхватили ее сосок. Зрачки расширились, а в глазах на мгновение потемнело. Она подалась навстречу, пальцы зарылись в его мягкие и густые волосы. Взгляд скользнул по его спине, зацепившись за длинный шрам — след от ножевого ранения, когда он защитил ее от сталкера, пробравшегося на частную вечеринку Джинши. Мысль о его силе, его смелости, о его навыках, которые сейчас были обращены исключительно на нее, заставляла кровь бешено стучать в висках. — Вношу небольшие коррективы в план нашего дня, — заявил он, оторвавшись от нее и посмотрев в ее глаза. В его обычно непроницаемом взгляде пылала животная страсть, от которой у нее перехватило дыхание и все мысли улетучились прочь. Лишу всегда таяла от его взгляда и прикосновений. В них были не только нежность и страсть, но и безоговорочное принятие, исцелявшее все ее старые раны. В его движениях не было спешки, только уверенность и интуитивное знание каждой важной точки ее тела и души. Дипломат и телохранитель в нем уступили место просто мужчине, полностью поглощенному женщиной, которую он любил. — Басен, здесь… на кухне… — еще одна ее попытка противостоять ему была слабой и бесполезной, потому что в этот момент его свободная рука скользнула ниже, и два пальца прикоснулись к горячему лону сквозь тонкую влажную ткань ее белья. — Именно здесь, — без колебаний подтвердил он, отодвинув пальцем в сторону последнюю преграду между ними. От его новых прикосновений ее тело выгнулось. А его взгляд теперь пылал такой вульгарной похотью, что у нее перехватило дыхание. — Здесь наш дом, — он произнес глядя на нее, и медленно наклонившись, провел влажную линию широким языком меж ее грудей до шеи. — И в нем я делаю то, что хочу. А я хочу вкусить свою женщину перед тем, как мы поедем на ужин с ее семьей. Он задержал на ней вожделеющий взгляд, давая ей последнюю «возможность» для протеста. Но она лишь глубже впустила пальцы в его волосы и притянула его ближе. Ее тихий, сдавленный вздох был тем ответом, который и был ему нужен. Он довольно расплылся в улыбке. Его средний палец неторопливо погрузился в ее горячее и влажное лоно, встречая упругое сопротивление. Затем мышцы поддались, впуская его внутрь с влажным звуком. Его палец вошел в плотную, нежно обволакивающую плоть. Ощущение было таким интимным, что у него на миг остановилось дыхание. Он чувствовал, как внутренние стенки сжимались вокруг его пальца в спазме. Сладкое чувство наполнило ее, расплываясь от самого низа живота теплой, тягучей волной. Его палец внутри ощущался инородно, но в то же время желанно, заполняющим пустоту, которую она даже не сразу осознавала. Она прикрыла глаза, ее голова запрокинулась назад, а из груди вырвался чувственный стон. Его губы вновь ненадолго прильнули к ее груди. А затем продолжили эротическое путешествие, спускаясь все ниже, исследуя ее плоский и упругий живот, и ниже. Он опустился на колени между ее ног и раздвинул ее бедра еще шире, подтянув ее к самому краю столешницы, заставив Лишу откинуться на локти. Его горячее дыхание теплом и приятными мурашками отозвалось на ее внутренней стороне бедра. Медленные влажные поцелуи начали прокладывать путь к самой сокровенной, пылающей от желания части ее тела. — Басен… нас ждет… ах. ждет домик…. — ее шепот смешался со стоном и был полон стремительно нарастающего возбуждения. И, конечно же, она осознавала, что сопротивляется уже и не хочется. — Подождет, — его голос низкий, возбужденный. — Сейчас мое внимание полностью захвачено другим, гораздо более важным делом. — Я… — она начала, но слова застряли в горле, когда он, не сводя с нее полных желания и обожания глаз, коснулся ее самым нежным, самым интимным и продолжительным поцелуем. Отстранившись на сантиметр, блестящая нить ее возбуждения и его слюны потянулась за его губами. — Ты… ты так прекрасна здесь, — прошептал он, и вибрация от его голоса вызвала у Лишу новую волну приятных ощущений. — Такая сладкая на вкус, — он медленно провел языком по нижней губе, слизывая то, что на ней осталось, не отрывая от нее взгляда. — Моя. Только моя. Басен не спеша поднялся, и приблизился к ее лицу. Его губы блестели от влаги. Пока она смотрела на него округленными глазами в ожидании его следующего действия, он без малейшего смущения взял ее за подбородок большим и указательным пальцем и мягко потянул вниз, заставляя ее рот приоткрыться. Глубоко, страстно, влажно — его язык вторгся в ее рот, исследуя каждый уголок, заставляя ее почувствовать на своем языке собственный вкус, смешанный с привкусом утреннего кофе. И этот его поцелуй-обладание пожирал последние капли ее стеснения. Пока они были увлечены опьяняющем танцем языков, свободной рукой он ухватился за тонкое кружево ее трусиков и, без церемоний, одним резким движением сорвал их, отравив на пол. — Басен! — ее внезапный крик был полон шока смешавшегося с возбуждением. — Мое белье…. Оно было дорогое! Но он ничего не ответил. Лишь опустился снова на колени, закинул ее ноги себе на плечи, широко раздвинув и крепко сжав ее бедра сковывающей, но не причиняющей боли хваткой. Его язык — широкий, напористый — коснулся сокровенной ее плоти, и тело накрыла мелкая дрожь, она запрокинула голову назад. Из ее груди вырвался едва слышный стон полный мольбы. Сначала он двигался медленно, нежно. Широкими, плавными движениями от самого низа и до самого чувствительной точки, останавливаясь на ней, чтобы мягко обвести ее несколько раз. Лишу зажмурилась. Ее ощущения были сконцентрированы на его теплом дыхании, мягком языке между ее ног, и нарастающем сладком и невыносимом напряжении в глубине живота. Затем его язык стал быстрее, точнее. Он сосредоточился на клиторе, выписывая крошечные, стремительные круги и зигзаги, а иногда, давая ей и себе передышку, он обхватывал нежную плоть губами, мягко посасывая, заставляя ее таять в пучине наслаждения. Но вскоре вновь наращивал темп — она уже не могла сидеть спокойно, ее бедра тянулись навстречу. Но его руки, державшие ее, не отпускали. И от этой силы, от этой полной власти над ней она чувствовала себя одновременно беззащитной, пойманной и невероятно возбужденной. Ослабив натиск, он добавил пальцы. Сначала один, медленно погружаясь, и вновь встречая упругое и жаркое сопротивление, а затем, когда ее тело приняло его, второй — наполняя ее. Неглубоко, но синхронно, как и его язык, ондвигался внутри нее в неторопливом, дразнящем ритме. Он знал ее тело будто лучше, чем свое собственное. Знал, где прикоснуться, где надавить, где замедлиться, чтобы продлить ее сладкое, сводящее с ума мучение. Дыхание ее стало прерывистым и громким. Каждый выдох превращался в стон, в нечленораздельный звук, который она сама не узнавала в себе. Ее пальцы вцепились в его волосы — толи чтобы оттолкнуть, толи чтобы притянуть, толи это была безумная возможность зацепиться за единственную точку опоры в этом головокружительной водовороте ощущений. Она потеряла всякую границу между «слишком» и «еще». От жара его дыхания и виртуозной работы его языка и пальцев все мысли — об имбирном домике, о подарках, о прошлом — испарились, снесенные этой волной всепоглощающего наслаждения. Она могла лишь стонать, бессвязно шептать его имя и чувствовать, как в самой глубине живота невыносимо сжимается пружина, готовая вот-вот разжаться в сокрушительном сладком оргазме. А он — воплощение преданности и силы, находил свое величайшее наслаждение и единственную позволенную слабость в том, чтобы полностью раствориться в ней. Он считывал каждую ее реакцию — дрожь ее внутренних мышц, сжимавшихся вокруг его пальцев, вздрагивание ее бедер на его плечах при каждом новом натиске языка, учащенное и сбившееся дыхание. И точно подловив момент, он ускорился. Его губы сомкнулись на ее клиторе, и его язык применил тот самый ритм, который сводил ее с ума. Его сила, всегда сдерживаемая, контролируемая, сейчас была выпущена на волю в этой интимной атаке. Он держал ее в железной хватке, не позволяя вырваться, заставляя принять всю многогранность этих ощущений. С каждым своим действием он стирал остатки ее прошлых сомнений, доказывая на языке, понятном только им двоим, что ее место — здесь, с ним. И что с ним она навсегда обрела уверенность и его преданность. Напряжение достигло пика. Ее тело выгнулось в беззвучном крике — только немое «О» на губах ее запрокинутой головы, судорожный вдох, и лишь потом стон вырвавшийся наружу. Ее затрясло в долгих, волнообразных спазмах. А он нанес последний, решающий удар наслаждения: зажав ее клитор губами, пустил в ход всю мощь языка, в то время как пальцы внутри совершили несколько глубоких толчков. Он не отпускал ее, продлевая спазмы, пока ее тело не обмякло, а стоны не стали похожи на всхлипы. Лишь тогда он вытащил пальцы. Одна его рука осталась на ее бедре, тяжелая, а другая вцепилась в ягодицу, приподнимая и прижимая ее еще ближе к своему лицу. Он провел широким языком снизу вверх одним долгим движением. — А-ах! — ее новый вскрик был полон изумления. Ее пальцы впились в его плечи, цепляясь за твердые мышцы. Он пил ее, с низким, глубоким звуком удовлетворения, который вибрировал прямо в ее плоти. Она смогла только повторять его имя на выдохе, с изумлением ощущая, как ее тело стало еще чувствительнее, и как его прикосновения вновь откликались более трепетной нарастающей волной внизу живота. И в этот момент он отстранился. Мир медленно возвращался, наполняясь звуками их тяжелого дыхания. Только тогда он медленно отпрянул и поднялся во весь рост. Его подбородок и губы блестели от их общей страсти. Его собственное дыхание было сбитым. Он смотрел на нее сверху вниз — растрепанную, с полуприкрытыми, затуманенными глазами, сидящую обнаженной и такой открытой для него. Он медленно провел большим пальцем по своим влажным губам и подбородку, собирая остатки влаги, а затем, не отрывая от нее глаз, демонстративно провел языком, слизав все с пальца. Его взгляд пылал первобытной удовлетворенностью. — Вот теперь, — произнес он хрипло, вновь приблизившись к ее лицу так, что она почувствовала его горячее дыхание, — мы можем собирать домик. Лишу, все еще пытаясь отдышаться и совладать с дрожью в коленях, слабо толкнула его в грудь. — Ты невыносим, — ее голос звучал осипшим и слабым. — Как я теперь что-то буду делать? У меня ноги как из ваты. — Я тебе помогу, — он улыбнулся и, приблизившись коротко поцеловал ее в губы. — Или… — он наклонился еще ближе, чтобы шепнуть ей на ухо, — мы можем отложить это еще на час. Она снова толкнула его, но на этот раз нежнее. Он усмехнулся, этот редкий, по-настоящему беззаботный смех и улыбка, и отступил на шаг, давая ей пространство. Но его взгляд по-прежнему держал ее в плену. Она была его. Полностью. Лишу протянула ему руку, и Басен понял ее без слов. Аккуратно помог ей спуститься на пол. Ее ноги действительно подкосились, и она на миг прильнула к нему, ощущая жар и твердость его тела. Он уже собирался отступить, чтобы дать ей оправиться, но она придержала его руку, не отпуская ее. Указательный палец свободной руки приземлился аккурат на проступившее на его штанах небольшое влажное пятно. Это смелое прикосновение заставило его мышцы заиграть в напряжении. — Ну и как, по-твоему, я могу оставить тебя в таком положении? — прошептала она, прильнув вновь к его груди и, взглянув на него снизу вверх, одновременно с этим запустила в карман его штанов руку и туго сжала его достоинство через ткань. Не дожидаясь ответа, она плавно опустилась на корточки перед ним, разведя широко колени, паралельно ее пальцы зацепили пояс его пижамных штанов и стянули их вниз, высвобождая ЕГО из тесного «плена». 31.12.2025. Середина дня. День был в самом разгаре. Огромная уютная гостиная особняка накануне Нового года была наполнена ароматом сосновых веток, мандаринов и сложных пряностей, доносившихся из кухни. Посреди просторной гостиной, почти упираясь верхушкой в высокий потолок, расположилась пышная ель, украшенная тяжелыми шарами ручной работы из матового бордового и алого стекла, спускавшиеся по спирали, словно спелые гранаты на ветвях. Предновогодняя суета, несмотря на кажущееся спокойствие, гудела на полную катушку, как хорошо отлаженный механизм. Слуг было немного — в доме ценили не показную роскошь, а, в первую очередь, эффективность. Все работы по уборке и украшению дома завершены. Осталось накрыть стол и начать приготовление горячих блюд, которые подадут к приходу гостей. Всем этим процессом, словно дирижер, руководила хрупкая девушка, скачущая словно воробей, с ветки на ветку, от одного места к другому, от кухни к гостиной, все проверяя, все поправляя, и при этом не лишая себя маленького гастрономического удовольствия — нет-нет да и утащить незаметно у повара кусочек карамелизированной груши или хрустящий рубленый краб, который тот, в свою очередь, специально оставлял на краю доски для нее. Адо, стоявшая у высокого панорамного окна, наблюдала за пушистым падающим снегом. Ее элегантное платье в пол из темно-синего шелка, с глубоким разрезом от бедра, подчеркивало длину ее ног и изгиб талии — она была воплощением сдержанной, дорогой красоты. Она перевела взгляд на напольные часы в углу гостиной — стрелки показывали без двадцати минут пять. Слегка волнительно. Скоро приедут Лишу и Басен, да и Юэ освободил время и примчится с Маомао. Семейный ужин. Настоящий семейный ужин. Действительно ли настоящий? «Это ничего не значит!» Адо встряхнула головой. «Как было, уже не будет никогда!» Она отвернулась от окна, ее каблуки медленно застучали по паркету. Дом, что когда-то был ее крепостью, ее щитом и самым уютным уголком мира, теперь нагонял на нее тоску. Этот дом на каждом углу был наполнен призраками того, что могло бы быть, но не случилось. Боль? Уже не так остро. Она смирилась? Конечно, нет. Принадлежала ли она ему? Вероятно. Но принадлежал ли он ей? Неизвестно. Адо сжала подол платья в кулаках. Легкая злость на мгновение овладела ею. «Опять поддалась на его лестные слова. Дура. Гарвардский диплом, а повелась на детские уловки» Она глубоко вдохнула, выпрямила спину, заставив лицо принять привычное, невозмутимо-спокойное выражение. Эмоции — слабость. А слабость нельзя показывать. Особенно ему. Особенно сегодня. Сегодня будет ужин. Идеальный ужин. Она сделает его идеальным, как и все, за что она берется. А что будет после… это она решит позже. Решения принимаются с холодной головой, а не с горячим, взбудораженным сердцем. Ее взгляд выхватил в пространстве движущуюся цель. Не повезло мимо проходящему бармену — молодому человеку в безупречном жилете, который со спокойной сосредоточенностью укомплектовывал свою рабочую зону к приему гостей. — Что это у тебя в руках? — остановила она его, слегка придержав за плечо. — Dom Perignon Vi… — начал было он, но Адо уже подняла руку, жестом останавливая поток информации. — Давай сюда… Бармен, обученный обслуживать самых взыскательных гостей, без лишних слов придержал бутылку двумя руками за горлышко и донышко и протянул ей — с почтительной осторожностью знатока, передающего ценный экспонат. Адо усмехнулась одним уголком губ, взяла бутылку за горлышко и перевернула, изучая этикетку беглым, оценивающим взглядом. — …а покрепче чего не найдется? — спросила она, возвращая ему бутылку шампанского. — Разумеется, есть. Прошу за мной, — молодой человек кивнул и жестом пригласил ее к барной стойке, за которой в стеклянных шкафчиках и на полках из темного дерева покоилась впечатляющая коллекция. — Чего желает Госпожа? — спросил он, готовый к исполнению любого каприза. — Что-нибудь крепкое. И без этой дешевой сладости, — ее пальцы легко забарабанили по поверхности стойки. Она уже мысленно приготовилась к недолгому, но неизбежному ожиданию, пока он будет перебирать варианты, и ее взгляд снова начал блуждать по комнате. Однако бармен не заставил себя ждать. — Вот, пожалуйста, — его движение было точным и быстрым. На барную стойку перед ней лег пробковый подстаканник, а на него он поставил хрустальный стакан с толстым дном. Жидкость насыщенного, теплого янтарного цвета полилась из узкого горлышка в него. В воздухе тут же разошелся сложный, пряный аромат с нотами тмина. — Лед? — Да, пожалуйста… — Адо глядела на него с легким недоверием и скрытым интересом… Он опустил в стакан два крупных кубика льда идеальной формы. Они приглушенно звякнули. — Пожалуйста, Госпожа Ка. Угощайтесь. Адо взяла стакан. Первый глоток она сделала медленно, позволив напитку раскрыться на языке. Сначала — обволакивающее тепло и взрыв пряностей, затем — глубокий, терпкий вкус с доминирующей нотой тмина и долгим, чистым послевкусием. Напиток был сильным, сложным и лишенным приторности. Именно то, что она хотела, хотя сама этого до конца не сформулировала. — Мм… Неплохо! — в ее голосе впервые за вечер прозвучала искренняя эмоция. Она подняла стакан на уровень глаз, слегка вытянув руку, и посмотрела сквозь прозрачный хрусталь на игру света в янтарной глубине. — Что это? Очень знакомый вкус… — Господин Ка распорядился специально для вас достать этот редкий экземпляр. Это лимитированный норвежский аквавит, выдержанный в дубовых бочках из-под хереса, — бармен поставил перед ней элегантную бутылку. Адо перевела взгляд с молодого человека на бутылку. В ее глазах промелькнуло на мгновение растерянное недоумение, но она тут же задавила его железной волной самоконтроля. Он помнил. Помнил ее давнишний, почти забытый ею самой восторженный рассказ о поездке в Норвегию и пробе «огненной воды викингов». Эта его внимательность была оружием опаснее любых слов. — Ха-ха-ха… Вот же ж… — ее смех прозвучал коротко, резко. Это был смех над самой собой, над ситуацией, над его невыносимой, пронзительной способностью попадать в цель и умение выводить ее эмоции напоказ. Она ухватила бутылку за горлышко, включила камеру телефона и сделала снимок. Отправив его кому-то в мессенджере, она что-то написала вдогонку и одним щелчком заблокировала телефон. Ухватившись вновь за стакан, она залпом выпила остатки, чувствуя, как огненная волна спускается вниз по пищеводу, притупляя тревогу и злость. Стакан звонко приземлился на горизонтальную поверхность барной стойки. — Думаешь, все обо мне знаешь…. — прошептала она в пространство, ее решительный взгляд устремился к широкой, изысканной, но невычурной лестнице, ведущей на второй этаж, где располагались несколько спален, уборная и кабинет господина Ка. Адо небрежно вытерла тыльной стороной ладони влажные губы и, приподняв спереди подол длинного платья, уверенным шагом, несмотря на высокий каблук, направилась к лестнице.

***

Ян бросил строгий черный пиджак на спинку кресла и, закатав рукава дорогой белоснежной рубашки, сидел, закинув нога на ногу в глубоком кожаном кресле в своем кабинете, слегка откинувшись, и пытаясь сосредоточиться на изучении документов, что были в его курах. Работы, как всегда, было больше, чем часов в сутках. Успеть все было невозможно, но так он хотя бы не волновался о предстоящем ужине. Вернее, старался не волноваться. Хотел ли он этого? Собрать всех за одним столом? Да! Жалел ли он об упущенном времени? О каждой ране, которую сам нанес? Каждую секунду. Хотел бы он все вернуть назад? Отмотать время и не совершить тех ошибок? Конечно! Но он был реалистом. Вернуть прошлое нельзя. Можно только попытаться выстроить хрупкое настоящее. И для этого он был готов на все. Он — весь его разум, душа, сердце — принадлежат и всегда принадлежали лишь одной женщине. Адо. Девочке из соседнего двора, которая била его по носу за то, что он отобрал у нее куклу. Девушке, в которую он влюбился внезапно для себя и которая полюбила его не смотря ни на что. Женщине, которую он… упустил. И теперь его единственной, навязчивой целью было доказать, что он ее достоин. Вновь его мысли унесли сознание прочь от колонок цифр, в воспоминания, сладкие и горькие одновременно. Он намеренно уткнулся в документы, пытаясь найти в них отвлечение и успокоение перед волнительным ужином. Но ничего не выходило. Вскоре сознание, как предатель, само вернуло его к реальности, выхватив из тишины кабинета отчетливый, ритмичный звук. Мелодия, которую он узнал бы среди тысяч других: твердый, уверенный цокот каблуков по паркету в коридоре. Это был звук ее приближения. Цок. Цок. Цок. Тишина. Ян замер, его пристальный взгляд уставился вперед, на массивную дверь из темного дерева, словно сама расплата за боль, что он причинил окружающим его и любящим людям, находилась и поджидала его там. Время замедлилось. Тянулось. Томило. Дверь распахнулась без стука и в кабинет вошла она — его богиня. Его любовь, друг, мать его семейства, хозяйка его дома, души и тела. Она закрыла за собой дверь. Щелчок. Она направилась к нему не произнеся ни слова. Ее длинное платье облегало каждый изгиб, идеально подчеркивало ее округлые бедра, которые плавно, гипнотически виляли при каждом шаге, тонкую талию, которую так хотелось обхватить, чтобы убедиться, что она не мираж. Длинные, стройные ноги лишь на мгновение мелькали в разрезе, дразня и скрываясь, заставляя кровь бешено ударить в виски. Она шла к нему, словно модель дефилировала на подиуме, а он — единственный, завороженный ее красотой и обреченный зритель, глядел на нее, в немом оцепенении, забыв про бумаги в руках. Он молча наблюдал, как она приближается. Несомненно, он хотел ее. Тело кричало об этом каждым нервом, как только она вновь появилась в стенах его дома. Их дома. Но еще больше он желал, чтобы она снова посмотрела на него так, как смотрела тогда — с доверием, с той любовью, что светилась в ее глазах. Чтобы она полюбила его так же, как он любил ее все это время. Она без единого слова обошла массивный стол и встала перед ним, полностью заслонив собой монитор ноутбука. Присев на самый край массивного дубового стола, она слегка наклонилась вперед, сокращая дистанцию между ними. — Господин Ка, Вы словно суслик в норке — прячетесь за документами в такой день. — ее голос звучал ровно, но в каждом слове чувствовалась издевка. — Раз решил собрать все семью — будь солнцем в ясном небе и озари нас своим присутствием… я что, должна бегать за тобой? Прежде чем он успел что-либо ответить, Адо выхватила документы из его рук, которые он все еще бессмысленно держал. Пробежав по листам своим профессиональным взглядом, на ее губах появилась презрительная усмешка. Не глядя, она бросила их через плечо. Бумаги бесшумно разлетелись в разные стороны мимо стола на темный ковер. — Адо, это были важные бумаги… — Ян инстинктивно привстал, чтобы попытаться восстановить хоть часть строгого порядка, который она так легко разрушила. Его движение было импульсом ответственного руководителя. Но она не дала ему закончить. Ее пальцы вцепились в шелк его галстука, намертво, и одним уверенным движением она накрутила ткань на свою кисть, притянув его лицо так близко к своему, что он почувствовал на своей коже ее теплое дыхание, с пряным ароматом алкоголя. — Важнее чем я? — она смотрела ему прямо в глаза, не моргая, и ее взгляд был пристальным, вскрывающим душу. — Нет… — словно повинуясь ее взгляду, вырвалось у него, и он попытался отстраниться, сесть обратно. Но она дернула галстук с новой силой, притягивая его еще ближе, почти до соприкосновения губ. — Ты хотел семейный ужин. Позвал меня сюда. Позвал детей — Юэ и Лишу. Но сам сидишь и прячешься в кабинете, как провинившийся школьник. Может, мне просто уйти? — Нет! Нет… — его голос сорвался, выдавая панику при одной только мысли. — Я просто… я не хотел беспокоить тебя лишний раз. — Но ты уже побеспокоил меня. — Прости. — это слово вышло шепотом, полным беспомощности. Он не знал других слов. — Как ты смеешь… — прошептала она в ответ, и в ее всегда твердом и уверенном голосе вдруг появилась трещина. Хрупкость, уязвимость, которую она старалась тщательно скрывать от него. — Как ты смеешь прятаться от меня, когда ты сам все это затеял? Когда ты снова ворвался в мою жизнь и… заставил захотеть верить тебе? Ее пальцы, все еще сжимавшие его галстук, дрогнули. Ян почувствовал это — малейшее колебание в ее непробиваемой броне уверенности. И это ранило его глубже любых упреков. Он замер, позволяя ей держать его так близко, что он чувствовал тепло ее кожи и дыхания, видел искорки в ее темных глазах, в которых скрывалась боль, которую не смог заглушить даже аквавит. — Я не прячусь от тебя, Адо. — его шепот звучал искренне, и хрипло от сдерживаемых эмоций. — Я прячусь от собственного стыда. От мысли, что одно неверное слово, один неловкий жест — и я снова все испорчу. Испорчу этот вечер. Увижу в твоих глазах ту самую боль и разочарование вместо… Он не смог договорить. Произнести вслух слово «любовь» было бы непростительной дерзостью, на которую он не имел права. Слишком больно для них обоих. Адо медленно разжала пальцы, освобождая измятый шелк галстука. Но ее рука не опустилась. Тыльная сторона ее пальцев нежно коснулась его щеки, колючей от однодневной щетины. Этот жест был парадоксом: в нем была и ласка, и утверждение ее власти над ним, и безмолвное напоминание: ты — мой. — Ты уже все испортил. Много лет назад. — ее голос вновь приобрел твердость, но в нем читалась непонятная ему, странная нежность, которую он ранее не слышал от нее. — И теперь мы здесь. Но я здесь не потому что простила. Это перемирие. На моих условиях. Ты понял, господин Ка? Он кивнул, один раз, коротко. Слова были излишни. Она оттолкнулась от стола и встала. Ее руки опустились на его напряженные плечи, ощутили под тонкой тканью рубашки твердость мышц, и затем медленно, властно спустились вниз по груди, к узкой кожаной пряжке его ремня. Тишину кабинета, нарушаемую только их прерывистым дыханием, расколол резкий, металлический звук расстегивания ремня. Звук молнии на его брюках прозвучал еще громче. Ян не шелохнулся. Он лишь вскинул на нее взгляд, и в его темно-карих, с красным переливом, глазах бушевала буря эмоций — обожание, граничащее с поклонением, раскаяние, желание и та самая покорность, доступная только для нее. Он позволял ей это. Позволял, потому что это был единственный язык, на котором он мог сейчас доказать свою преданность, не рискуя снова наговорить слов, которым она могла не поверить. Его сильные руки обхватили ее бедра, и слегка сжали их — в этом жесте он желал стать для нее опорой в ее же доминировании над ним. — Я согласен на любые твои условия. — его голос низкий, сдавленный страстью. Ее губы тронули его. Это не был поцелуй в привычном смысле. Это было ее заявление на обладание им. Словно печать, утверждающая ее право. Он ответил немедленно, с той же силой, но вся инициатива оставалась в ее руках…губах. Он лишь откликался, подтверждая свою субмиссивность. Она оторвалась первой, ее дыхание сперло от собственной дерзости и его немедленного подчиняющегося отклика. — Тогда молчи. И выполняй, что скажу. Она толкнула его в грудь, и он откинулся в кресло, которое отъехало назад, наткнувшись на массивный диван позади его рабочего места. Ян оказался в ловушке и это положение, казалось, только распалило его, вызывая первобытное возбуждение. Адо не спешила. Она неторопливо направилась к нему, ее взгляд неотрывно скользил по его фигуре, застрявшей в кресле, как взгляд коллекционера, оценивающего редкий, долгожданный экземпляр. Ее глаза медленно прошли по лицу, напряженным плечам, груди, задержались на области паха, где под тканью белья между тканью расстегнутых брюк отчетливо читалось напряжение возбужденной плоти. На секунду ее губы тронула едва уловимая, хитрая улыбка — улыбка охотницы, убедившейся, что ловушка сработала. Затем она медленно подняла взгляд, встретив его пылающие огнем глаза, и улыбка стала чуть шире, чуть увереннее. Его возбужденная плоть, туго стянутая тканью, болезненно пульсировала в такт бешеному ритму сердца. Это было физическое подтверждение его полного подчинения. Каждый ее шаг, каждый взгляд заставлял напряжение внизу нарастать, превращая ожидание в сладкую, невыносимую пытку, которой он жаждал и боялся одновременно. Остановившись перед Яном, она медленно обошла его, а затем, не говоря ни слова, одной лишь ладонью на его плече, она заставила кресло с ним развернуться и он оказался повернут лицом к дивану. Грациозно расположившись напротив на кожаной мягкой обивке дивана, Адо устроилась не как гостья, а как хозяйка, которой предстоит вершить суд. Затем она самой вызывающей, почти издевательской грацией медленно подняла ногу и поставила ее на кресло, в котором он сидел — прямо между его расставленных ног. Высокий, тонкий каблук ее туфли уперся в кожу сиденья, в опасной, дразнящей близости от его напряженных бедер. Движение было настолько откровенным, что у Яна в висках застучала кровь. Подол ее длинного платья разошелся в глубоком разрезе, обнажив упругую ягодицу, гладкую линию икры и тонкую, изящную щиколотку. Ян жадно сглотнул, его взгляд приковался к ее обнаженной коже, как магнитом. Дыхание его участилось. Адо наблюдала за этой реакцией, и ее губы тронула едва заметная, самодовольная усмешка. — Что, Господин Ка? Эти бумажки тебе все еще кажутся более увлекательным чтением? — с издевкой произнесла Адо. Она слегка наклонилась вперед, опираясь локтем одной руки на свое бедро, подпирая подбородок кистью. Эта ее поза была совершенно непринужденной и одновременно самоуверенной. Ее вопрос не нуждался в ответе. Эта ее вульгарная демонстрация давала ему возможность проявить инициативу, но только в том направлении, которое она сама определила для него своей позой. И он, этот сильный, властный мужчина, чье слово заставляло трепетать финансовые рынки, без колебаний принял ее правила. Его большие, теплые руки нежно обхватили ее щиколотку, приподняв ногу. Он медленно сполз с кресла, опустившись перед ней на колени. Он держал ее ногу как драгоценную реликвию. Ян осторожно снял туфлю, словно хрустальную, аккуратно поставив ее рядом. Его большие пальцы уперлись в свод ее ступни, начав медленные, расслабляющие круговые движения, разминая каждый сантиметр. Затем, массируя с легким нажимом, он перешел к пальчикам ноги, уделяя каждому по отдельности особое внимание. Поставив ее стопу себе на плечо, он продолжил свой путь вверх по ее ноге. Его пальцы скользили по щиколотке, затем начали подниматься по икре теми же расслабляющими круговыми движениями. Каждое движение было одновременно массажем и поклонением ей. Он ощущал под своими ладонями упругость мышц, нежную впадину под коленом, затем плавный, соблазнительный изгиб бедра, откровенно неприкрытый краем ткани. Его взгляд, полный обожания, животного желания и немого вопроса, встретился с ее властным, испытующим взором. «Позволишь ли ты? Достоин ли я?» Она молча кивнула, давая разрешение, которого он жаждал больше власти, больше денег, больше жизни. Тогда он наклонился. Его губы коснулись ее кожи у щиколотки — сначала почти невесомо, с благоговением пилигрима, прикоснувшегося к святыне. Потом поцелуй стал тверже, ощутимее, влажнее, оставляя на коже горячий след. Он начал свое медленное, преданное восхождение по ее икре, задерживаясь в особо чувствительных местах, где пульс чувствовался более отчетливо под ее тонкой кожей. Его руки крепко держали ее ногу, не позволяя ей убрать ее, хотя она и не собиралась этого делать. Она наблюдала за ним сверху, полуприкрыв веки, и на ее губах играла торжествующая улыбка. В этих его действиях был целый ритуал преклонения ей. Он демонстрировал, чей он подданный безоговорочно и навсегда. Его хриплое приглушенное признание, произнесенное в пространство между ее кожей и его губами, и перемежающееся с поцелуями, которые поднимались все выше : — «Моя Богиня…», и выше — «…моя повелительница…», и выше — «…моя госпожа…». Адо провела пальцами по его густым черным волосам, позволяя ему продолжать, наслаждаясь абсолютным доминированием над этим мужчиной. Ее пальцы слегка сжались в его волосах. Она получала удовольствие не только от физических ощущений, но и от самой картины представшей перед ней: самый могущественный человек в ее мире, опустившийся на колени, целующий ее ногу с благоговением, которого он не оказывал никому и ничему более. Это была ее победа. Только когда волна удовольствия от его поцелуев, подобно электрическому разряду, пробежала по всему ее телу, заставив колени слегка задрожать, кожу покрыться мурашками, а дыханию окончательно сбиться, она мягко, но властно отстранила его. — Достаточно. Игра в поклонение была окончена. Он послушно отпустил ее ногу, откинувшись назад на пятки. Его глаза пылали. Но ее доминирующая аура теперь витала в воздухе кабинета осязаемо, так же как запах ее духов и его возбуждения. Она плавно поднялась с дивана, сняла вторую туфлю, и босиком, с достоинством императрицы, вновь подошла к нему вплотную. Ее взгляд указал на только что освободившееся место на мягкой коже. — Сядь. Сюда. Он подчинился беспрекословно и перебрался на диван. Адо не дала ему расслабиться. Ее взгляд медленно опустился вниз, к его брюкам. — Брюки. — она указала взглядом. — Снимай. Ян повинуясь подался вперед и стянул их. Его движения были резкими, но в них не было унижения — лишь нетерпеливое желание выполнить ее волю как можно скорее. Он уронил их на пол, рядом с ее туфлями. — Рубашка, — продолжила она, и ее глаза приковались к его лицу. — Расстегни. Не разрывая зрительный контакт, словно боясь, что она исчезнет, Ян поднял руки. Сначала он ослабил галстук, резким движением стянув шелковый узел. Пальцы его дрогнули у первой пуговицы. Он принялся медленно расстегивать их одну за другой, словно расстегивал не ткань, а последние слои своей брони. И с каждой расстегнутой пуговицей обнажался новый участок его кожи: сначала — основание мощной шеи, затем — яремная впадина, потом — плоскость груди, с напряженными, мышцами. Воздух между ними наэлектризовался, наполнившись густым, почти осязаемым ожиданием и взаимной жаждой. Ее взгляд медленно, по-собственнически, вновь прошелся по нему — от напряженных плеч, вниз по торсу, по темной тропинке волос, ведущей от пупка вниз и задержался там, где его возбуждение было явным, ничем не сдерживаемым, кроме тонкой ткани его боксеров. Она оглядела его, как владелица осматривает свою собственность, и ее губы тронуло едва уловимое удовлетворение. Встав перед ним и, не сводя с него испепеляющего взгляда, Адо с мучительной медлительностью сдвинула тонкие бретельки платья с плеч. Струящийся шелк роскошной такни тяжело пополз вниз, подчиняясь закону тяготения, обнажая сантиметр за сантиметром совершенное тело — хрупкие ключицы, изящный изгиб плеч, верхнюю соблазнительную линию груди, скрытую лишь тканью лифа. Она не кокетничала. Не заигрывала. Она демонстрировала. Показывала сокровище, которое принадлежало ему по праву — и от которого он сам по своей глупости отказался. Но теперь, вернувшись на коленях и вымолив шанс, он получил обратно его лишь на ее условиях. Дыхание Яна сперло. Его руки вцепились в мягкий край обивки дивана. Вся его мощная фигура была напряжена, он был готов сорваться в сию же секунду, но держался только из-за ее молчаливого приказа «ждать». Когда платье окончательно соскользнуло и упало к ее ногам темным шелковым облаком, она осталась перед ним в одном лишь изысканном темно-синем белье, которое только подчеркивало скульптурную красоту каждой линии, каждый изгиб ее тела. Она была подобна ожившей статуе богини — совершенной, недосягаемой и бесконечно желанной. Не говоря ни слова, Адо шагнула к нему. Поставила одно колено на диван по одну сторону от его бедер, затем другое, оказавшись сверху, нависая над ним, заключая его в клетку из своих ног и своего присутствия. Его руки немедля поднялись и легли на ее округлые, соблазнительные ягодицы. Его ладони, скользили по шелку ее кожи и кружеву белья нежными поглаживаниями, будто он боялся, что она — мираж и вскоре исчезнет. — Скажи, — прошептала она и наклонилась так близко, что его губы коснулись ее горячей кожи у ключицы. — Чей ты? — Твой! — его ответ вырвался мгновенно, голос дрожал от переполнявших его эмоций. Он целовал каждый доступный сантиметр ее кожи — ключицу, основание шеи, ямочку у горла. — Я только твой, Адо. Всегда. Навсегда. Полностью. Это все, что ей было нужно сейчас услышать. Она захватила его губы в поцелуй, яростный и всепоглощающий, сдирающий последние оковы сдержанности и приличий. Ее пальцы впились в его густые волосы, слегка оттягивая голову назад, чтобы получить еще больший доступ, владеть им, диктовать глубину этого соединения. Он отвечал ей с той же неистовой страстью, его руки скользнули под кружевное белье, и с яростной нетерпеливостью, которой она же от него и требовала, сорвал еще одну преграду между ними. Кончики ее пальцев коснулись сначала его ключиц, затем скользнули вниз по мышцам. Она чувствовала, как под ее прикосновениями его кожа покрывалась мурашками, а сердце билось с бешеной силой. Наконец, ее ладони полностью легли на его грудь, ощутив под собой горячую, живую плоть, сильную и в то же время абсолютно покорную. Затем ее рука скользнула к его соску, темному и твердому от возбуждения. Сначала она лишь провела подушечкой большого пальца по его контуру, заставив Яна резко вдохнуть. Потом ее пальцы сжали его, не сильно, но достаточно, чтобы вызвать смесь боли и наслаждения. Ян зажмурился, его скулы напряглись. — Ммм… — единственное, что он смог выдать. Удовлетворанная, Адо медленно наклонилась. Ее губы коснулись того же соска, но не для нежного поцелуя. Ее язык обвил твердый бугорок, а затем зубы сомкнулись вокруг него в легком укусе. — Ахх...хрхр — хриплый рык вырвался из его груди, а тело неконтролируемо затряслось. Его руки инстинктивно впились ей в бедра, слегка разведя их и прижимая ее влажную плоть к своему упругому члену. Ткань его трусов промокла от ее и его возбуждения. Она отпустила укус, ласково проведя языком по раздраженной коже, и почувствовала, как его зажатый между ними член дернулся в новой волне желания. Теперь ее собственное тело требовало завершения. Она приподнялась на мгновение, ее взгляд опустился между его ног. Она не стала медлить. Ее рука скользнула вниз, ее пальцы ловко пробрались в его трусы и обхватили его член — твердый, горячий, пульсирующий в ее ладони. Она провела большим пальцем по чувствительной головке, собирая каплю влаги, и увидела, как все его тело вновь напряглось в ожидании. От удовольствия он прикрыл глаза. — Смотри на меня. Только на меня. Он послушно открыл глаза и его взгляд встретился с ее. Не сводя с него глаз, Адо приподнялась на коленях, одной рукой направляя его член. Она провела его головкой члена по своему лону несколько раз, собирая всю влажность от возбуждения, дразнила, а затем опустилась на него медленно, мучительно медленно, сантиметр за сантиметром, позволяя себе и ему прочувствовать каждую долю секунды этого соединения. Было тесно, горячо, влажно. Она чувствовала, как он наполняет ее, растягивает, и это чувство заставило ее закатить глаза и тихо застонать. Когда он услышал ее тихий стон наслаждения, почувствовал ее нежное и упругое сопротивление, поглощающее его без остатка, его рассудок словно помутился. Его руки с силой сжали ее ягодицы. Она приняла его полностью, сев бедрами на него, и они оба замерли на мгновение, объединенные этим совершенным единством. Затем она начала двигаться. Не он, а она. Она устанавливала ритм — сначала медленный, глубокий, невыносимый в своей сладости, позволяющий прочувствовать каждое его движение внутри. Ее руки уперлись в его плечи, пальцы впились в мышцы. Она откинула голову, и ее длинные волосы рассыпались темным водопадом по спине. Она смотрела на него сверху вниз, и в ее взгляде читалась не только страсть, но и глубокая, болезненная близость, которую они потеряли, но теперь вновь обретали. Он не оставался пассивным. Его руки скользили по ее бедрам, ягодицам, спине, лаская, но не пытаясь перехватить контроль. Его руки отодвинули ткань белья, а губы нашли ее грудь, а затем его рот и язык обхватили ее упругий сосок, один и второй, по очереди, в неистовой ласке. Их тела слились в едином, яростном танце. Адо задавала бешеный, требовательный ритм, глядя ему прямо в глаза, и он тонул в этом взгляде, читая в нем ту самую старую, никогда не угасавшую любовь. Он боготворил каждое ее движение, каждый стон, каждое мгновение, когда маска полного контроля спадала с ее лица, обнажая чистую, животную страсть. Их тела были мокрыми от пота. Он чувствовал, как внутри нее все начало сжиматься упругим кольцом вокруг его члена, готовясь к финальному рывку. Его собственное тело было напряжено, каждая мышца, каждый нерв жаждал разрядки, но он терпел, он хотел доставить ей максимальное удовольствие, насколько мог. — Прости… прости… — шептал он между поцелуями, когда волна накатывала на него. — Но, умоляю, не покидай меня… царствуй здесь… на мне… владей мной… Его слова, смешанные с признанием вины и мольбой, стали для нее последним триггером. Все внутри Адо сжалось, а затем взорвалось. С криком, в котором растворились годы тоски, гнева и вынужденной ледяной отстраненности, она достигла пика. Ее тело задрожало, сжимая его внутри себя. Волны наслаждения, накрыли ее тело, заставив на мгновение помутнеть сознание. Она вцепилась в него, ее ногти впились в его кожу, а голова упала ему на плечо. Она замедлилась. Ее тело пребывало в конвульсиях, но она продолжала подниматься и опускаться на нем. А он последовал за ней мгновенно. Этот мощный, влажный спазм внутри нее, который он почувствовал, стал для Яна сигналом. Контроль, который он с таким трудом сдерживал, рухнул. С глухим, сдавленным стоном, больше похожим на рык, он позволил волне наслаждения накрыть себя с головой. Ощущение было ослепляющим. Он чувствовал, как отдает ей все — семя, силу, волю, самую свою суть, выплескивая в нее годы раскаяния, обожания и надежды. Ощущения сосредоточились на жгучем соединении их тел. Когда последние судороги наслаждения отступили, оставив после себя блаженную слабость, они остались лежать, откинувшись на спинку дивана. Ее тело обмякло на нем, его руки обнимали ее, прижимая к себе с такой силой, будто боялись, что даже сейчас она может исчезнуть. В кабинете воцарилась тишина, нарушаемая лишь их учащенным, постепенно замедляющимся дыханием и бешеным стуком двух сердец, которые, казалось, все еще пытались найти друг в друге отзвук. В воздухе витали запахи секса, дорогого парфюма, пота и, запаха старой боли, наконец-то начавшей затягиваться. Его руки нежно гладили ее разгоряченную спину, перебирали пряди ее распущенных волос. Их молчание затянулось, но не было неловким или тягостным. Наоборот. Было полным единением души и тела. Они наконец-то позволили себе просто быть рядом. Быть вместе. Вскоре она нарушила тишину, заговорив первая. Ее голос, слегка хриплый от недавних криков, прозвучал удивительно мягко. — Ты нашел тот аквавит. Ты помнишь как я рассказывала тебе о нем… и мой глупый восторг от этой «огненной воды викингов»? — Я помню все, Адо. — произнес Ян, целуя ее макушку. — Каждый твой вздох. Каждую улыбку, которую я видел, и каждую, которую пропустил. Каждую слезинку, которую я заставил тебя пролить. И я клянусь… каждый оставшийся день моей жизни будет потрачен на то, чтобы видеть только твою улыбку. Она не ответила. Лишь прижалась к нему всем телом, как будто ища защиты от собственных чувств. Она не простила. Не полностью. Но в ее власти над ним, в этой абсолютном и безоговорочном подчинении сильнейшего мужчины, которого она знала, она нашла новый способ существования. Новый способ быть сильной. И сейчас, накануне Нового года, когда за окном сгустились зимние сумерки, этого было… достаточно. Через некоторое время, уже собравшись и приведя себя в безупречный вид, она стояла перед ним, снова та самая — невозмутимая, прекрасная и недоступная госпожа Ка. Она ловко поправила его безнадежно помятый галстук, смахнула невидимую пылинку с плеча его рубашки. — Господин Ка, ваши дети скоро приедут, и вся семья будет в сборе. Вам стоит сменить рубашку. На этой… слишком много следов «помятости»… и галстук… — в ее глазах блеснула та самая, знакомая с детства, игривая искорка. — Как прикажете, госпожа Ка. Она развернулась, чтобы уйти, но он поймал ее за запястье. Быстро, но не грубо. Скорее, умоляюще. Он притянул ее ладонь к своим губам и прижался долгим, теплым поцелуем. — Простишь ли ты меня когда-нибудь полностью? За все те потерянные годы… Адо замерла. Затем ее свободная рука поднялась и легла ему на щеку. Ее взгляд был глубоким и лишенным былой холодности. — Я не смогу простить полностью, Ян. Но я постараюсь принять. Я приняла того глупого самоуверенного мальчика, который когда-то был моим лучшим другом и самой большой ошибкой в жизни. И теперь я… владею этим мудрым, сильным мужчиной, которого та боль выковала из него. И сегодня наши дети приедут, и мы будем семьей. Это наш второй шанс. Она правила им. Его миром. Его сердцем. И в этой безоговорочном подчинении ей — он, наконец, обрел свою величайшую и единственно желанную победу — ее присутствие. И ту самую, старую-новую любовь, которая, как оказалось, никогда не умирала, а только ждала своего часа, чтобы вспыхнуть с новой силой. 31.12.2025. Поздний вечер. Канун нового года. Они уже полчаса стояли в пробке на выезде из города. Джинши за рулем своего личного авто. Салон наполнен тихим гулом двигателя и электронной версией «Jingle Bells» в ее извращенной интерпретации. Пробка была мертвой, как прямая линия на кардиомониторе. За тонированным стеклом мерцали огни гирлянд на придорожных фонарях, а габариты впередистоящих машин застыли дрожащим нервирующим пламенем. Снег, начавшийся еще с утра, теперь лишь подчеркивал безнадежность этой статичной картины. Маомао посмотрела на навигатор, где их маршрут горел кроваво-красной, почти черной полосой. — Еще часа два. Минимум, — произнесла она на выдохе, откидываясь на спинку сиденья из мягчайшей кожи. — Теперь мы точно опоздаем на ужин. Твои родители знают, что мы задержимся? — спросила Маомао, уставившись прямо перед собой, в бесконечную вереницу стоп-сигналов. Джинши полулежал за рулем. Один палец лениво отстукивал ритм на ободе руля. Взгляд его скользнул по приборной панели, где все лампочки горели зеленым светом — полный «Автопилот». И в управлении машиной, и, казалось, в его собственном существовании последние полчаса. Потом он едва заметно встряхнул головой, сбрасывая дорожный гипноз, и щелкнул переключателем, переводя машину на ручное управление, беря и себя в руки — мысленно. Он выпрямил спину, ухватился крепче за руль рукой и глубже нажал педаль тормоза, когда поток впереди, с божественной милостью, сдвинулся. — Я предупредил их. — произнес он тихо, но собранно. — Не волнуйся. Им некогда скучать, Басен написал мне — он и Лишу уже там. Джинши положил руку ей на колено. Его пальцы, длинные и изящные, начали выстукивать неторопливый ритм в такт музыке. Ее тело отозвалось на прикосновение мгновенной, предательской волной тепла, распространившейся за пределами его руки. Она ненавидела эту свою реакцию на него. Ненавидела ли?.. — Я не волнуюсь. Ни капли. — Маомао ответила как можно равнодушнее, пытаясь скрыть свою неконтролируемую реакцию. Чтобы не выдать себя, она потянулась к телефону. Экран загорелся, осветив ее сосредоточенное лицо: несколько пропущенных от Лахана и Чуэ, пара сообщений в рабочих чатах. И одно — от Адо. — О! — это восклицание вырвалось непроизвольно, с теплом пробившимся сквозь напускную холодность. — Твоя мама прислала мне фото бутылки какого-то уникального лимитированного норвежского аквавита. Пишет, что я «обязана с этим познакомиться». Маомао повернула ему экран своего телефона и перевела на Джинши взгляд, полный неподдельного, почти детского восторга, но столкнулась с его — насмешливым, слишком проницательным. Ее улыбка резко спала. — А еще… будет обидно, если мы пропустим фейерверк, который ты так тщательно готовил. Джинши тихо рассмеялся. — Мама определенно нашла в тебе родственную душу. Или, точнее, родственную печень. Я начинаю ревновать. Вы с ней строите алкогольный альянс против меня и отца. — Не ревнуй. — Маомао вновь перевела взгляд вперед. — Мы не так уж и часто видимся. Всего пару раз в год. — теперь ее голос прозвучал тише, будто она говорила не столько ему, сколько сама себе, соглашаясь с этим фактом. — И каждый раз я просыпаюсь с героическими воспоминаниями о начале вечера и полным провалом в конце. — Джинши усмехнулся, но в его голосе прозвучала теплая нотка нежности. — Сколько бы я с ней ни пил, всегда отключался первым… — он отвернулся глядя в окно со стороны водителя. — Отец так и вовсе старался никогда не ввязываться в ее авантюры. Тишина на мгновение повисла в кабине авто. Она всегда наступала, когда речь заходила о семье. Маомао наблюдала, как его плечи слегка напряглись под дорогой тканью рубашки. Это напряжение задело ее, но она решила заговорить первой с желанием успокоить ситуацию. — Твои родители удивительные… — прошептала Маомао, и ее губы сами собой растянулись в мягкую, задумчивую улыбку. Она тоже отвернулась к своему окну. — Почему? В этом «почему» слышалось не просто любопытство, а желание — понять, как она видит этот хаос, который он называл домом. — Несмотря… несмотря на боль и душевные раны, что они нанесли друг другу и себе в молодости из-за глупости, гордости и неопытности… сейчас они вновь вместе… и… они сумели сохранить любовь несмотря ни на что… и сохранить достоинство. — А ты? Ты бы так не смогла? — Я?.. — она медленно перевела на него взгляд. В его глазах, как ей показалось, на мгновение отразилась тревога. — Я бы не смогла. Я смогу понять тот факт, точнее… объяснить с точки зрения психологии, социологии, биологии — что ты мог бы быть с другой женщиной, с более пышными формами, и более милой на лицо, или более выгодной партией для корпорации, но принять это… и принять тебя после нее… — Мне никто не нужен кроме тебя! — он сжал свои пальцы на ее коленке и произнес это с такой железной убежденностью, что по ее коже пробежали мурашки. — И если случится ад на земле, и мы разойдемся, я лучше стану добровольно евнухом, чем найду другую жену. — Тебя за язык никто не тянул — она игриво фыркнула, пытаясь сбить внезапно накатившую тяжесть, и подмигнула ему. Но мозг уже догнал сказанное. — Подожди… что ты сейчас сказал? Жену? Джинши лишь загадочно улыбнулся в ответ, переведя взгляд на неподвижное море огней перед ними, будто случайно оброненное слово не стоило обсуждения. Она открыла рот, чтобы потребовать объяснений, но он перехватил инициативу, мастерски сменив тему. — Хм, кстати, возвращаясь к вопросу о моей слабой алкогольной сопротивляемости… — его взгляд скользнул обратно к ней, полный притворного любопытства, — Почему я так быстро отключаюсь? Есть версия, доктор? — Ну, тут все просто. Алкоголь сначала нагружает ЦНС а потом расслабляет. А твоя нервная система постоянно находится в стрессе. Вот ты и теряешь контроль над ситуацией. Кстати, о стрессе… сколько чашек кофе сегодня? — Сегодня… Всего четыре. Пять. Не считал. — он улыбнулся тому, как быстро она переключилась на профессиональную волну и откинул голову на подголовник, повернув к ней лицо. Свет фар проезжающего встречного авто выхватил из полумрака идеальные скулы, влажный блеск глаз. — Кстати… — его губы растянулись в той самой улыбке, что сводила с ума акционеров любого пола и бесила ее до глубины души. — Нервная система, кофе, стресс… все дела… А эта пробка — он кивнул в бок головой, указывая на вереницу машин впереди, — такой стресс… Требуется немедленная терапия. Врач, между прочим, прописала. — на этих словах его рука на ее колене начала медленно и нагло движение вверх под подол ее платья. — Терапия, — она произнесла холодно, с интонацией медицинского работника и положила свою руку поверх его, чтобы остановить, — заключается в тишине и отдыхе. А не в твоих попытках развлечь себя, как избалованного кота. Его прикосновение было как всегда — назойливым и электризующим. В уголке ее рта дрогнула едва заметная ниточка раздражения, которую он обожал вытягивать из нее. Но в глубине ее холодных глаз, если бы он присмотрелся, можно было разглядеть и другое чувство. Он не убрал руку. Лишь замер и слегка сжал ее бедро с внутренней стороны. — Но кот голоден, Маомао. К тому же…. мы застряли тут надолго…. — Его пальцы начали вырисовывать медленные круги на внутренней стороне ее бедра, разгоняя щекотку по ее телу. Маомао не подала вида, но ее оценивающий взгляд медленно скользнул с лобового стекла на его руку под ее юбкой, а затем на его лицо. Ее тело от его наглых и настойчивых прикосновений поддалось его ласкам. Она ощутила, как ее белье намокло. И если он продвинется еще немного, то тоже будет знать, что она в уязвимом положении. Но рациональность и здравый смысл все же превосходили животные потребности. — У тебя тремор в кончиках пальцев. Легкий, почти незаметный. И частота сердечных сокращений, судя по пульсации на шее, выше нормы для состояния покоя, — констатировала она ровным голосом. — Переизбыток кофеина, дефицит сна и хронический стресс. Моя рекомендация — тишина, темная комната и восемь часов отдыха, минимум. А не твои подростковые попытки сексуальной провокации. Он оторвался от ее бедра и протянул руку к ее лицу. Тыльной стороной пальцев он провел по ее щеке, по линии скулы. Дразнящий жест. — Доктор Мао, вы слишком много обо мне беспокоитесь. Это профессиональная деформация? Или… личный интерес? — Это здравый смысл. Которого тебе, как будущему президенту компании, катастрофически не хватает в личной жизни. Он приподнял бровь. Перевел взгляд на дорогу. Машина снова тронулась на пару метров и замерла. — А если будущий президент компании не согласен с назначенным лечением? — он повернулся вновь на нее и усмехнулся, его пальцы опять легли на ее бедро поверх юбки и сжали его. — Тогда он — идиот. И последствия в виде нервного истощения, гастрита и импотенции — на его совести. Джинши искренне рассмеялся. Именно за этот яд, приправленный прямолинейностью и честностью он ее и любил. Зная, что за ее стеной из сарказма скрывается пульсирующая, живая потребность, которую мог удовлетворить только он, сейчас, в этой металлической коробке, в этой пробке, под падающим снегом, эта потребность начала просыпаться. Раздражающая, неудобная, не вовремя. Он облокотился на бокс-подлокотник и наклонился ближе. Его дыхание смешалось с ее. В нем чувствовалась нотка эспрессо, который он пил недавно, чтобы взбодриться. — А если, — прошептал не то игриво, не то серьезно, но его голос был хриплым и возбуждающим, отчего по телу Маомао пробежал табун мурашек, — если будущий президент готов на все, чтобы доказать, что с этой… конкретной частью его анатомии все в полном порядке? — его горящий взгляд на секунду метнулся вниз. — Прямо здесь, прямо сейчас? С лучшим и перспективным врачом в городе? Он провоцировал ее, ни граммушки не скрывая этого. Его эксцентричность сегодня принимала форму настойчивого, почти ребяческого желания нарушить ее покой, вывести из равновесия. Он смотрел на нее, ожидая, что она обрушит на него шквал сарказма, отгородится ледяной стеной. Он жаждал этой игры, которая свела их вместе. Но и его собственное сердце бешено колотилось, а в горле сжал спазм — от желания, от безумия этой идеи и от риска, если Маомао вдруг поддастся ему. Но все же он был уверен, что этого не произойдет. Маомао задержала дыхание. Мир за окном — пробка, снег, преддверие праздника — поплыл. Внутри все сжалось в тугой, противоречивый узел. Логика кричала, что это безумие, неприлично и опасно. Но было и другое — глухое, настойчивое чувство, которое она редко признавала даже перед собой. Желание сорвать с него этот маскарад уверенности, увидеть его беззащитным, взять то, что он так нагло предлагал. Доказать, что контроль — всегда у того, кто холоднее и рациональнее. Но тогда… чем же она отличается от него, если поддастся на эту авантюру? Однако… это же можно приравнять к своего рода… эксперименту?.. Желание провести опасный эксперимент, взять контроль над этой безумной ситуацией и над ним. И… чертов адреналин, пульсирующий в висках в такт его невидимому тремору. Он ждал ее реакции, ее сарказма, ее холодного отпора, он жаждал этой игры. Ее глаза, цвета холодного моря, встретились с его выжидающими и насмешливыми. Она изучала его лицо — эту невыносимо совершенную работу природы и генетики, за которой скрывалась стальная воля и усталость, видимая только ей. Она медленно выдохнула. И с этим выдохом будто приняла решение. — Хорошо. Маомао отстегнула ремень безопасности. Металлическая застежка звонко щелкнула. Насмешка на лице Джинши дрогнула, сменившись на секунду неподдельным удивлением. Он не ожидал, что она так быстро сдастся. Что она вообще поддастся на эту провокацию. Он ожидал битвы. Но в ее поведении читалось нападение. Прежде чем он успел сказать хоть слово, ее быстрые пальцы нашли пряжку его ремня, расстегнули ее. Еще один щелчок и металл глухо ударился о кожаное сиденье. — Что ты… — начал он, но она уже приложила холодный палец к его губам. — Ты сказал — терапия, — ее голос был равнодушным. — Замолчи и не двигайся. Не мешай мне. Она ухватилась за его галстук и плавно притянула его еще ближе к себе. Джинши, ведомый этим движением, соскользнул локтем с подлокотника и уперся в него ребром. И тогда она прикоснулась к его губам своими — сначала легким поцелуем. Затем ее губы сосредоточились на его нижней губе, а затем — на верхней. И снова на нижней, но теперь уже не просто коснувшись, а мягко прикусив и оттянув, вызывая приглушенный стон где-то в глубине его горла. И прежде чем он успел ответить, ее поцелуй сменился. Стал глубже, влажнее, откровеннее. Ее язык отнял у него не только инициативу, но и воздух, и остатки той самоуверенности, с которой он затеял эту игру. С грациозностью, не оставляющей сомнений в ее решимости, она подтянула колени к себе и не прерывая поцелуй, поднялась на сиденье, почти касаясь головой потолка машины. Он выпрямился, следуя за ее губами, как за магнитом. Ее рука легла ему на шею, тонкие пальцы чувствовали бешенную пульсацию его артерии. Вторая ладонь уперлась в грудь, ощущая, как напряглись мышцы под тонкой тканью рубашки. Она встала на колени на сиденье, ее юбка задралась еще выше, отрывая взору кружевные резинки чулок, тонкие подвязки и бледную кожу. Маомао переступила через центральный подлокотник сначала одной ногой, встав между его ног, затем второй. И опустилась на него сверху, усевшись ему на бедра в тесном пространстве между сиденьем и рулем. Она ухватилась пальцами за его скулы, все это время не разрывая страстный поцелуй, а тяжестью своего тела ощутила его твердое, горячее, отчаянно жаждущее вырваться наружу достоинство, упиравшееся в нее сквозь слои ткани. Небольшое, едва заметное движение бедрами — скольжение, трение о его достоинство, внушающего размера, и из ее груди вырвался сдавленный стон, полный неожиданного для нее самой наслаждения. Он застыл на его губах, на мгновение, в виде прерванного поцелуя. Ее пальцы, уверенные и ловкие, переместились на узел галстука, ослабив его. Затем принялись за пуговицы рубашки — одну, другую, третью, — пробираясь в узком пространстве между их телами все ниже. Добравшись до ремня брюк, она расстегнула пряжку, затем пуговицу и, наконец, медленно, с едва слышным шуршанием — молнию. Звук был невероятно интимным в этой металлической коробке. Маомао отлипла от его губ, ее дыхание было горячим и сбитым. Она прильнула к его уху. — Тебе лучше включить «Автопилот»… — прошептала она губами, влажными от поцелуя, — Для твоего же блага. Она взглянула на него, а затем медленно прильнула губами к его шее, чуть ниже мочки уха. Ее прерывистые поцелуи прокладывали путь вниз, к ключице, а руки разводили в стороны края его рубашки. Джинши потянулся к панели и судорожно начал искать кнопку переключения. Попав по ней не с первой, и не со второй попытки, наконец, нажал нужную клавишу. В салоне едва слышно щелкнуло, и машина мягко перешла в режим автономного движения, слившись с неторопливым потоком. Его руки немедленно устремились под ее юбку, легли на упругие ягодицы, сжимая и притягивая ее еще ближе, но Маомао резко откинула его руки в стороны. — Трогать нельзя… — ее голос прозвучал прямо у его уха, — Иначе сеанс терапии будет прерван… Маомао нащупала регулятор его сиденья. Оперевшись коленями в сиденье по обе стороны от его бедер, а поясницей — в руль, потянула за рычаг. Рывок. Водительское сиденье с тихим гулом отъехало до упора, отбрасывая его тело назад в коротком полете, сотрясающем все от неожиданности внутри. Джинши в этом движении инстинктивно снова потянулся к ее талии, ища равновесие, но Маомао строго произнесла: — Ру.ки. Он замер, разведя ладони в стороны, словно под дулом пистолета. Его зрачки расширились, вбирая весь скудный свет салона. Он просто смотрел, завороженный, как она, медленно соскальзывая с его колен на ковровое покрытие в пространстве между его ног, покрывала его грудь и живот горячими, прерывистыми поцелуями, прокладывая путь вниз. Затем она подняла на него глаза, и, не сводя этого испытующего взгляда, потянула ткань его нижнего белья вниз. Его горячий, твердый, налитый кровью член освободился, и казалось, сам воздух салона наэлектризовался от этого зрелища. Она обхватила его двумя руками — уверенно, но нежно — и движениями вверх-вниз начала свою игру, изучая его реакцию. — Маомао… Здесь… — он попытался протестовать, но из горла вырвался лишь хриплый, сдавленный стон. — Стекла тонированные, — невозмутимо констатировала она. — И лобовое — с зеркальным эффектом. Расслабься. Или нет. Мне без разницы. Ее движения стали целенаправленными. Легкое, почти невесомое прикосновение к основанию, затем круговое движение большим пальцем по особо чувствительной точке под головкой, что вызывала непроизвольную дрожь даже у самого выдержанного мужчины. Джинши дернулся всем телом вперед, глухо выдохнув, и его пальцы впились в кожу сиденья. — Не двигаться, — напомнила она ледяным тоном, и он замер, затаив дыхание, мускулы шеи и плеч напряглись. Только тогда она приблизилась. На миг ее дыхание, теплое и легкое, коснулось влажной кожи его головки, заставив ее покрыться еще обильнее каплями влаги. Затем — прикосновение губ, скользящие по всей длине снизу вверх, ощущая кожей тончайшие пульсации, упругие, налитые кровью вены. Затем ее плоский, широкий язык медленно, с давлением прошелся снизу от основания к самой головке. Она отметила, как его живот судорожно дернулся и напрягся, а из горла вырвался звук, что-то среднее между стоном и хриплым смешком отчаяния. Его аромат — смесь дорогого геля и духов, теплой кожи, сугубо его мужской — ударил ей в голову и возбуждал. Между ее собственных ног пробежала волна жара, столь сильная и неожиданная, что она едва не застонала сама. Влажность там стала настолько явной, что тонкий шелк трусиков намертво прилип к распухшей, пульсирующей плоти, подчеркивая каждый невольный спазм. Иррациональное, непреодолимое желание разделить, погрузиться в этот хаос вместе с ним, захлестнуло ее с силой. Не отрываясь от него взглядом, в котором теперь читалось возбуждение, она скользнула рукой под собственную юбку. Ее пальцы, уже влажные от его смазки, мгновенно нашли нужную точку. Несколько медленных круговых движений, а затем плавное, безжалостно глубокое проникновение — не для наслаждения, а для необходимого сброса напряжения, чтобы вернуть хоть немного контроля над собственным телом. Спазм сладостного облегчения пронзил ее, заставив веки сомкнуться на секунду. Затем, не дав себе опомниться, она, словно опьяненная, поднесла влажные пальцы к его губам. — Открой, — приказала она тихим, хриплым голосом. Он, неспособный ослушаться в своем текущем состоянии, повиновался, приоткрыв рот. И она, глядя прямо в его расширенные, полные немого шока зрачки, вложила ему в рот кончики своих пальцев, позволив ему ощутить на языке смешанный вкус их обоих — сладость ее соков, смешанную с его собственным, мускусным возбуждением. Это был акт варварского, абсолютного обладания. — Глотай, — прошептала она, и это было последним, что он услышал, прежде чем ее рот снова поглотил его, начиная уже настоящую, методичную и безжалостную работу по полному уничтожению его самообладания. Она взяла его в рот не глубоко, настолько, чтобы головка оказалась в идеально контролируемой зоне между губами и кончиком языка. И начала ритмичную пульсацию — не просто вверх-вниз, а микродвижения языка: круговые тугие обводы по чувствительному венчику — заставляя его тело дергаться от крупной дрожи, быстрые и точные удары языком по уздечке — от которых в его животе сводило судорогой, легкий вакуум, который то усиливала, втягивая щеки, создавая обжимающее, почти болезненное давление, то ослабляла, переводя дух, вынуждая его мышцы бедра и пресса непроизвольно напрягаться. Ее руки не бездействовали. Одна рука продолжала мягко работать у основания, другая нашла его яички и начала нежно массажировать их кончиками пальцев ровно так, как описывала Гуйфэй — «как будто перекатываешь драгоценные жемчужины, найденные в темноте». Он приложил ладонь ко лбу тяжело дыша и откинул голову на подголовник, уставившись в стеклянный потолок, за которым клубился снежный сумрак ночи. Все его тело, от макушки до кончиков пальцев на ногах, было сконцентрировано на прикосновениях ее рук, языка, губ. На ее прикосновениях — теплых, влажных, точных. Ласковых. Совсем не таких, как ее характер. Он был полностью дезориентирован. Каждое ее движение было выверенным, каждое изменение темпа — продуманным ударом по его самообладанию. Она считывала каждую его реакцию — вздрагивание, изменение дыхания, малейший толчок бедер — и либо наказывала остановкой, либо поощряла, усиливая стимуляцию именно в том месте, от которого он терял рассудок. — Ма… Маомао… — его голос был хриплым, дрожащим, молящим одновременно. Она проигнорировала. Ускорила ритм, добавив еще один элемент — волнообразное, едва уловимое движение горлом, создававшее на каждом погружении дополнительную, невероятно интенсивную волну стимуляции. Его ноги напряглись до дрожи, спина выгнулась дугой. Он был на краю. Джинши вцепился пальцами в кожаную обивку. Из его горла вырвался сдавленный, звериный стон. Вся его железная воля, вся мощь наследника, вице-президента испарилась под ее виртуозным, безжалостным напором. Он был парализован, абсолютно беззащитен и невероятно возбужден одновременно. Она вела его к краю не спеша, с невозмутимой жестокостью. Но и ее собственное тело, предательски отвечало на каждое его содрогание. Лоно, все еще влажное и пульсирующее, с каждым его стоном, с каждым непроизвольным толчком бедер, откликалось волной удовольствия снизу живота. Она чувствовала, как влага снова обильно выделяется, смачивая шелк, и эта физиологическая реакция, эта полная потеря телесного контроля, вместо того чтобы разозлить, лишь распаляла ее еще сильнее. И вот тут она применила самый изощренный прием, о котором шептались сестры как о высшем пилотаже. Она резко замедлилась. Почти остановилась. Лишь кончик ее языка совершал бесконечно мелкие, безумно чувствительные вибрации прямо под головкой, в самой гиперчувствительной зоне. Она держала его в этом состоянии подвеса, на самой грани, но не позволяя перейти ее, заглядывая в его лицо, искаженное немым воплем наслаждения и агонии. Контроль над ним был абсолютным. Только когда она увидела в его глазах почти животную мольбу, без насмешки, она позволила себе торжествующую улыбку, скрытую от него ее позой. И только тогда, резко углубившись и создав мощный вакуум, она позволила ему сорваться в бездну, жестко направляя его головку в пространство между сиденьями, следя с профессиональным спокойствием за чистотой своей безупречной процедуры. Тишину салона разорвал его стон, заглушенный скрежетом кожи сиденья, в которое он вцепился. Тело на мгновение напряглось и окаменело в абсолютном экстазе опустошения, а затем обмякло, выдохнув вместе с воздухом всю спесь и напряжение. Пробка вокруг них жила своей жизнью. Кто-то сигналил, где-то замигали «аварийки», кто-то пытался перестроиться. Мир продолжал двигаться в своем праздничном, суетливом ритме. А внутри этой темной, тихой капсулы творилось абсолютное, запретное безумие. Она медленно отстранилась и победно усмехнулась. Наклонившись к его уху, ее губы почти коснулись кожи, а голос прозвучал тихо, четко и на удивление нежно, отчего слова обожгли сильнее, чем крик: — Вот твоя терапия, Джинши. И запомни: кто здесь главный по части контроля. Она вернулась на свое место с грацией кошки, достала из сумочки упаковку влажных салфеток с антисептиком. Одной тщательно протерла руки, другой — уголки губ. Использованные салфетки исчезли в мини-контейнере для мусора. В салоне стояла полная тишина, нарушаемая лишь тихим гулом климат-контроля. Пробка, кажется, наконец-то сдвинулась на пару десятков метров. Маомао посмотрела на застывшую фигуру Джинши, на его расстегнутую рубашку и откинутую голову, глаза, прикрытые длинными ресницами, вздымающаяся в неровном, прерывистом ритме грудь. — Сеанс терапии завершен, — произнесла она тем же ровным отстраненным голосом. — Уровень напряжения должен снизиться. Теперь ты сможешь вести себя прилично до конца пути. Она повернулась к окну, скрыв от него легкую дрожь в кончиках пальцев и бешеный стук сердца, который отдавал в виски. За стеклом плыли огни, и она сосредоточилась на их ритме, пытаясь вернуть себе привычное внутреннее спокойствие. Он медленно открыл глаза. Взгляд был мутным, расфокусированным. Потом он тихо, сдавленно рассмеялся, качая головой. — Ты… ты совершенно невозможна, — прошептал он, и в его хриплом голосе звучало чистейшее восхищение, лишенное даже намека на иронию. — Это был не сеанс терапии. Это был какой-то переворот с полным подавлением сопротивления. Ты не просто отняла контроль, Мао. Ты… аннигилировала саму мою способность его удерживать. Она пристегнула ремень, глядя на бесконечную ленту машин перед ними, которая наконец-то начала медленно, лениво рассасываться. — Что тут скажешь, Джинши? Кофе перевозбуждает нервную систему, а граммотно примененные нестандартные методы релаксации, как видишь, оказывают кумулятивный и глубокий седативный эффект. Наука. Он рассмеялся снова. Это был чистый, свободный, немного обезумевший смех, который заполнил весь салон. — Доктор Мао, — произнес он, приводя свой внешний вид в порядок. — Вы бесподобны. Я в безнадежном, потрясающем восторге. — Молчи и вези, — отрезала она, кивнув на навигатор, где кроваво-красная полоса наконец сменилась на обнадеживающе желтую, а машины впереди поехали. Но ее рука легла на его бедро, и этот жест был одновременно и ласковым, и властным. — Нас ждет твоя мама и тот норвежский аквавит. А мне, между прочим, нужно будет восстановить водный баланс. И помни… — она слегка сжала его мышцу, и в ее глазах мелькнула язвительная искорка. — Теперь за тобой должок. И я намерена его востребовать. В самый неожиданный момент. Джинши лишь молча покачал головой, сияя ослепительной, немного потерянной улыбкой. Он выдохнул, провел рукой по лицу, стирая следы влаги у висков, и, переведя машину обратно на ручное управление, нажал на газ — машина плавно тронулась вперед, в сердце новогодней ночи. Пробка рассасывалась. Впереди ждали дом, семья, Новый год. А в салоне этого бесшумного люксового седана еще долго витала атмосфера только что случившегося безумия. — А! Джинши. И не забудь заказать завтра полную химчистку салона…

***

23:54 ​​​​​​​​​​​                                    31.12.2025 Автомобиль плавно зарулил на освещенную сотнями гирлянд территорию загородной резиденции Ка, мягко хрустя укатанным под колесами снегом. Дорога, обрамленная вдоль высаженными цветочными деревьям, припорошенными снегом, привела их к широкой каменной террасе главного дома. Они только-только остановились, еще не заглушив двигатель, когда в темном небе в момент распустился первый взрывной фонтан над садом. Бархатный взрыв — вспышка холодного голубого серебра, медленно опадающая искрами. Тот самый салют, который Джинши готовил с особым энтузиазмом и упрямством, пытаясь создать идеальный, незабываемый фон для одного единственного вопроса, который крутился у него в голове уже довольно давно. Они опоздали ровно на две минуты. Но этих минут хватило, чтобы его идеальный план провалился с треском. Джинши, выходя из машины, замер, а затем, прочувствовав ситуацию, его поза обрела несвойственную ему небрежность: он облокотился предплечьями на ребро водительской двери и крышу, превратившись в молчаливого зрителя. Маомао выйдя с другой стороны, сделала несколько шагов в сторону, остановившись в полосе света от фонаря, ее лицо было обращено к террасе. Терраса, припорошенная свежим, пушистым снегом, напоминала сцену. На ней, в свете гирлянд и отблесках огней салюта, стояли двое. Басен и Лишу. Остальные же члены семьи — Адо, Ян — устроились на широком балконе второго этажа, превратив его в приватную ложу с лучшим видом. Они тихо наблюдали, стараясь не мешать. Басен — молочный брат и лучший друг Джинши, человек с силой воина и глазами, светящимися любовью только для одной женщины — стоял на одном колене и держал за руку улыбающуюся сквозь слезы Лишу. Во второй руке он держал небольшую бархатную коробочку с встроенной мягкой подсветкой. В ее лучах сияло кольцо — изысканное, с бриллиантом, идеально соответствующее утонченному вкусу Лишу. Предложение уже прозвучало. Под вспышкой нового залпа — малинового, с золотыми нитями — Лишу смеясь беззвучно кивнула, ответив на его предложение согласием! — Да! — Произнесла она в тишине между залпами огненных разноцветных звезд, и протянула ему руку. И Басен, с лицом, на котором обычная сдержанность сменилась выражением невероятного счастья, с благоговением надел кольцо ей на палец. С балкона раздались восторженные возгласы и аплодисменты. Новый залп — изумрудно-зеленый с алыми сердцевинами — осветил террасу, и на тонком безымянном пальце Лишу уже красовалось красивейшее колечко. А Басен, поднявшись с колен, заключил и закружил в своих крепких, надежных объятиях уже свою невесту, прижимая ее к груди, словно обретя наконец утерянную часть самого себя. Предложение было принято и скреплено под следующий, торжествующий залп — зеленый, переходящий в золотой. Радостные возгласы и аплодисменты не стихали, подогревая долгий, страстный, забывший обо всем на свете поцелуй между двумя влюбленными сердцами. — Кажется, твой салют украли, — с доброй улыбкой заметила Маомао, поправляя шарф. В ее глазах, поднятых к небу, где рвались каскады изумруда и аметиста, отражалось искреннее детское восхищение. — Оочень… очень красиво… — Нет, — тихо сказал он, беззвучно подойдя и оказавшись уже рядом с ней. Его рука легла ей на плечи обнимая, и он почувствовал, как она сама прижалась к нему всем телом. — Ему нашли лучшее применение. Посмотри, как она сияет. И это была правда. Джинши не чувствовал ни капли досады или разочарования от краха идеального плана. Наоборот, по его лицу расплылась широкая, искренняя, по-настоящему счастливая улыбка. Он поймал взгляд Басена через плечо Лишу. В глазах его брата, еще полных немого изумления от собственного счастья, мелькнула безмолвная благодарность. Джинши едва заметно кивнул в ответ. Его план провалился. И он был безумно, до щемящей боли в груди, рад за этих двоих. По-настоящему. 01:38 ​​​​​​​​​​​                                    01.01.2026 Ужин прошел в атмосфере ликующего, двойного праздника, где шампанское лилось рекой, а смех, теплый и заразительный, звенел хрустальным перезвоном бокалов. Джинши уже изрядно расслабившийся и с ослепительной улыбкой, не отпускал Басена. Дружеской настойчивостью он пилил Басена, выпытывая, как тот мог так долго хранить секрет и ничего ему не сказать, ни единым намеком не выдать себя перед братом. Господин Ян, обычно сдержанный, казалось, растаял в тепле семейного очага, улыбался, наполняя бокалы всех дорогим шампанским. Адо и Маомао осушившие между собой не одну бутылку того самого норвежского аквавита, к удивлению и восторгу остальных обнимали то Лишу, то Басена, требуя наперебой самых пикантных подробностей — где будет медовый месяц, когда будет свадьба, сколько детей планируют. Маомао, обычно такая сдержанная и ироничная, смеялась открыто, ее щеки порозовели, а глаза, обычно холодные, светились теплом. Джинши наблюдал за Маомао, за этим редким непринужденным ее радостным сиянием, и что-то в его груди сжалось от нежности и решимости. 02:47 Когда стол был почти очищен от горячих блюд и закусок, а десяток бутылок того самого лимитированного норвежского аквавита опустошены в честном поединке между Маомао и Адо, кто-то — а именно Адо — с хитрой улыбкой подняла бокал и объявила: — А давайте в «Правду или действие»! Мои дети уже взрослые! Поэтому по-взрослому! Идею подхватили с радостным энтузиазмом, под одобрительные аплодисменты и звон бокалов. Круг сложился в гостиной у камина. Бутылка запущенная по кругу крутилась, вытаскивая на свет божий старые постыдные истории, нелепые признания, поцелуи в щеку и пару откровений, от которых все покатывались со смеху. Атмосфера была теплой, немного безумной, пронизанной новогодним волшебством и общим семейным счастьем. Настоящим счастьем. И вот узкое горлышко бутылки, будто управляемое самой судьбой, остановилось, указывая прямо на Джинши. — Действие! — хором выкрикнули все, и в его глазах, в которых уже витал легкий хмельной туман, промелькнула знакомая, обаятельная и в то же время серьезная искорка. Он медленно поднялся. Все его существо, обычно собранное и статное сейчас вдруг стало неловким и небрежным. Его ладошки вспотели. Он незаметно вытер ладони о брюки. Он не взглянул на по доброму ухмыляющуюся мать, на понимающе улыбающегося отца, на притихших, прижавшихся друг к другу Басена и Лишу. Его сфокусированный взгляд был прикован только к одной женщине. Маомао сидела, слегка откинувшись в кресле, с бокалом в руке, и смотрела на него с привычным, насмешливым прищуром, ожидая очередной его выходки. Он сделал шаг вперед. Потом еще один. И вдруг, с изумительной грацией, будто он и вовсе не пил весь вечер, Джинши опустился на одно колено прямо перед ее креслом. Веселые крики и смех в комнате стихли мгновенно, сменившись полной, оглушительной тишиной, в которой было слышно только потрескивание поленьев в камине. Джинши вынул из кармана брюк не бархатную коробочку, а маленький, простой кожаный кошелек-мешочек, потертый от времени. Пальцы, обычно уверенные, слегка дрожали, развязывая шнурок. Он взял Маомао за руку и высыпал содержимое ей на раскрытую ладонь. Это было не кольцо. Это был старый, слегка погнутый, идеально отполированный годами ношения в кармане латунный жетон. Тот самый, что она, будучи зеленой практиканткой, с раздражением швырнула ему в грудь после того, как он в десятый раз за день вызвал ее в свой кабинет по абсолютно надуманному предлогу. На жетоне все еще можно было разобрать гравировку: «Доктор Мао. Хирургический корпус. 3-й этаж». — Маомао, — его голос был тихим, немного осипшим от волнения, но прорезался и стал четким и серьезным. — Ты украла у меня покой, самоуверенность и этот жетон в наш самый первый день. Ты продолжай красть. Всю мою жизнь. Каждый день. Каждый час. Каждую минуту. Станешь ли ты моей женой? Он смотрел на жетон в ее ладони, а затем поднял глаза на нее. В его взгляде не было и тени сомнения. Только вопрос. И бесконечное ожидание. В комнате замерли все. Даже Адо, кажется напряглась и задержала дыхание. Маомао смотрела на жетон, лежащий в ее ладони. Ее лицо было непроницаемой маской. Прошла секунда. Другая. Затем уголок ее рта дрогнул в едва уловимую, язвительную кривизну, которую он так обожал. — Это наверное, самое непрезентабельное предложение руки и сердца за всю историю человечества, — наконец сказала она, ее голос слегка дрогнул. — Ты хранил в кармане кусок металла столько лет. Это граничит с патологическим накопительством, Джинши. Она замолчала, сжимая жетон в ладони так, что края впились ей в кожу. — Но… — она сделала глубокий вдох, и когда подняла на него глаза, в них не было слез, но они были ясными и сверкающими, — Но… Да, Юэ. Я стану твоей женой. Но с условием. В этот момент его зрачки словно расширились и задрожали. Маомао перевела взгляд на Адо — у той глаза блестели на мокром месте, но она гордо держалась, кусая губу. Затем взгляд скользнул к Яну — по его щеке скатилась одна, скупая мужская слеза, а за ней, будто не в силах сдержаться, устремилась вторая. — Любое условие, —выдохнул он, не пытаясь больше скрывать ошеломляющее облегчение и восторг, переполнявшие его. — Ты никогда не будешь пить кофе после шести вечера. И мы установим в спальне увлажнитель воздуха. И ионизатор. Для твоих перегруженных городской пылью легких и слизистых. В комнате прокатился взрыв смеха, счастливого и нервного. Джинши рассмеялся самым громким, самым свободным смехом в своей жизни, схватил ее руку с жетоном и прижал к губам, целуя. — Принято. Согласен на что угодно. Но… — его свободная рука скользнула во второй карман брюк, и он достал колечко. — Я все-таки не могу оставить свою будущую жену без должного символа. Он взял ее руку и с осторожностью надел на ее безыменный палец аккуратное, невероятно изящное, тонкое, усыпанное по всему ободку мелкими, идеально подобранными бриллиантами, которые сверкали холодными, чистыми искорками, колечко. Оно село идеально. И в тот самый момент за огромным панорамным окном взметнулась в небо новая, ослепительная серия салюта — алмазно-белые, ярко-алые, янтарно-золотые вспышки. Джинши поднялся с колен, чтобы поцеловать свою невесту — долго, нежно, под аплодисменты своей, а теперь уже и ее, удивительной и большой семьи. За час до курантов. Бар тонул в густом, янтарном свете и гуле приглушенных голосов — в канун Нового года это место было оазисом тишины. Рикусон ценил это. Никакого пафоса. Он сидел у барной стойки, как всегда — спина прямая, взгляд аналитический, даже когда пальцы обхватывали почти полный стакан с односолодовым виски. Одиночество в канун Нового года было для него не трагедией. Одиночество было его привычной средой существования, но сегодня оно почему-то угнетало и давило своей пустотой. Его взгляд, обычно сканирующий данные и информацию, теперь скользил по праздничной иллюминации за окном напротив. Сквозь идеальную память всплывали обрывки давних семейных праздников: запах мандаринов, огни гирлянд, смех и волшебная атмосфера, которые уже никогда не повторятся вновь. Он сжал стакан чуть сильнее, пытаясь вернуть фокус на настоящее и, подавив раздражение, сделал глоток. Именно в этот момент его периферийное зрение зафиксировало ее, а ее аура нарушила его границы сознания. Он ее не знал. Но энергия, исходящая от нее, говорила сама за себя. Рикусон не повернулся. Он почувствовал ее приближение раньше, чем услышал стук шпильки о кафель. Он продолжил незаметно следить за ней в отражение темного стекла окна. Сначала в отражении появился силуэт, затем детали: идеальная линия плеч, темные волны волос, падающие на спину. Не резкий запах парфюма долетел до него первым — тонкий, сложный шлейф, где сладость цветущей хризантемы переплеталась с холодком влажной земли и оттенками пряностей. Дорого. Не для всех. К его удивлению, она опустилась на соседний барный стул, несмотря на то, что свободных мест вокруг было предостаточно. Отодвинула от себя кем-то ранее опустошенный стакан. Ее движения были лишены суеты — плавные, как у хищницы, уверенной, что добыча уже в поле зрения и загнана в ловушку. Она кивнула бармену, не глядя на карту, и назвала бренд виски. Тот же, что и у него. Сделала первый глоток не спеша, оценивая. Она поставила стакан на стойку с тихим стуком, и, не глядя на него, бросила в пространство между ними: — Единственный здесь, кто не пялится на меня как на кусок мяса. Или ты просто слепой? — ее голос низкий, хрипловатый от сигарет, без тепла или наигранной игривости. — Я просто не ищу проблем, — ответил Рикусон, не поворачивая головы и сделав короткий глоток. — И не собираюсь ни на кого пялиться. — Ищешь в гирляндах скрытые сообщения? — спросила она, слегка повернув к нему голову и усмехнувшись. — Или просто считаешь, во сколько обойдется городу эта бесполезная мишура? — Я не ищу компании, — констатировал он, наконец, бросив на нее короткий, оценивающий взгляд. — Мудро, — она фыркнула, но в ее тоне появился слабый интерес. — Значит, ты здесь ради тишины, спокойствия и одиночесва? — Ради отсутствия лишнего шума, — уточнил он. Рикусон медленно повернул голову. Теперь он смотрел прямо на нее. Его взгляд был внимательным, изучающим. Он не видел просто красивое лицо. Он видел результат кропотливого ухода за собой: идеальная линия бровей — результат дорогой коррекции; фарфоровое сияние кожи — результат высокобюджетного ухода, но не пластики; ее фигура — строжайшие ограничения в питании. Ее руки лежали на стойке спокойно, но пальцы не были расслаблены. — Вы не из тех, кто случайно выбирает место рядом с незнакомцем, когда вокруг пусто, — он указал жестом на пустые места. — Ваша осанка выдает годы тренировок, но не военных. Скорее… светских. Или сценических. Вы подошли сюда с конкретной целью? — Я устала, — призналась она с неожиданной прямотой, отхлебнув виски. — Устала от мужчин, которые уверенны, что их должность или счет в банке — делает их всемогущими и открывает им пропуск к моему телу и в мою голову. Устала угадывать, какую роль они хотят от меня сегодня: невинную студентку, роковую соблазнительницу или эрудированную собеседницу. Я вижу тебя уже двадцать минут. Ты не листал телефон, не искал глазами кого-то «понаряднее», не пытался напиться до состояния овоща. Ты просто… был. Сидел в своей собственной, тяжелой и тихой реальности, и, кажется, тебя это вполне устраивает. Такое сейчас редко встретишь. Это роскошь. Рикусон молча выслушал ее. Промолчал еще несколько секунд, давая ее словам осесть, сопоставляя их с тем, что видел воочию. — Рикусон, — представился он наконец. — И Вы ошибаетесь. У меня тоже есть роль. Меня нанимают за вполне конкретные навыки. Разница лишь в том, что мои клиенты платят не за иллюзию тепла или составления им веселой компании. Моим клиентам нужны лишь чистые данные. Логика. Готовое решение. Результат. — Данные, — повторила она, и в уголке ее губ дрогнуло нечто, отдаленно напоминающее улыбку. — И что же твои данные говорят тебе обо мне в данный момент? Он пристально посмотрел на нее, и в его взгляде не было оценки ее как женщины, только сканирование ее как объект информации. — Что вы сказали правду про усталость. Что в вашем голосе, когда вы говорили о клиентах, была не злость, а… презрение. Как к биологическому виду, застрявшему на низшей ступени эволюции. И что… — он сделал едва заметную паузу, — что вы, возможно, единственный человек в этом баре, чье одиночество тяжелее моего. Потому что мое — это выбор, а Ваше … — он отпил виски, глядя поверх края стакана прямо на нее. — Сами знаете. Она замерла на долю секунды, но он уловил это — легкое прекращение движения ее грудной клетки на вдохе. В ее глазах вспыхнуло удивление, смешанное с уважением. Его слова — не сочувствие, не комплимент и не попытка соблазнить ее. Это был чистый анализ, и он попал в яблочко. — Вы… опасный мужчина, Рикусон — выдохнула она, и уголки ее губ приподнялись в улыбке, лишенной тепла, но полной интереса. Они допили свои напитки в тишине. Бармен объявил, что до Нового года осталось тридцать минут. Люди в баре слегка оживились. В воздухе повисло ожидание салюта, но между ними возникло немое напряжение. Она повернулась на барном стуле к нему, и ее колено в тонком капроне намеренно коснулось его ноги. Кончик ее пальца медленно обвел край стакана. Ее взгляд был прикован к его губам, а затем скользнул вниз, к воротнику рубашки. Ее оружие — отточенный до безупречности язык тела, соблазна, против которого у него, как она предполагала, нет защиты. «Он мужчина. За этой стеной из льда — просто глубоко запрятанная потребность. Сейчас я ее найду.» — Тридцать минут до чуда, — сказала она, голос стал интимнее. — Готов провести их, вычисляя траектории падающих огоньков? Или может предложить тебе… более осязаемую альтернативу? Мой вечер, как ни странно, внезапно освободился. Рикусон не отстранился. Глядя в окно, его глаза лишь сузились на долю секунды. Он прекрасно понимал, что это провокация, целью которой является вызвать реакцию и нарушить его границы окончательно. — Вы сменили тактику. — заметил он без упрека, констатируя факт. — От «усталости» к «соблазнению». Почему? Боитесь, что тишина и одиночество поглотит Вас в новогоднюю ночь? — Я ничего не боюсь. Но в тебе я вижу опасность. — ее пальцы аккуратно легли на его запястье. Она нашла его пульс: ровный, чуть замедленный, как у спящего хищника. — Ты — загадочный и скрытный. И мне вдруг дико захотелось узнать, что там внутри, — она ткнула его легонько пальцем в область груди и вернула руку обратно на его запястье. — Есть ли там… хоть малюсенький намек на тепло или живую эмоцию. Его рука под ее пальцами оставалась долго неподвижной. Но решив прекрати эту игру, он убрал свободной рукой ее руку со своего запястья и положил ее аккуратно на барную стойку. Он повернулся к ней, и расстояние между их лицами сократилось до пары-тройки десятков сантиметров. Он тяжело вдохнул, одновременно анализируя запах: та самая сложная смесь хризантемы, земли и пряностей, но под ней — тонкая, острая нота. Адреналин? Нет. Азарт. — Тепло — это неэффективное рассеивание энергии. Трение ведет к износу, — его голос прозвучал очень близко. — Но эмоции… их можно получить. Вопрос — в цене и условиях. — Я привыкла к высоким ценам, — прошептала она, приблизившись к нему, и ее губы оказались так близко к его, что он чувствовал тепло ее дыхания, смешанное с алкоголем. Это была игра на выбывание. Кто сдастся первым? Он не отстранился. Наоборот. Его рука метнулась вперед с непривычной для его аскетичного вида ловкостью, и обхватив ее талию, он притянул ее к себе вместе со стулом, стирая последние сантиметры между ними. Демонстрация превосходящей физической силы и решимости. — Хорошо, — его слова обожгли ее губы, еще не касаясь их. — Получишь ты свои эмоции. Но играем чур по моим правилам. Он аккуратно, большим и указательным пальцем прикоснулся к ее подбородку, слегка притянув за него, прильнул своими губами к ее. Их поцелуй не был ни нежным, ни страстным. Это было столкновение. Которое набирало обороты и стало агрессивным, доминирующим. Он не старался доставить ей удовольствие. Он изучал ее реакцию, ее язык, ее остроту зубов, ее сбившееся дыхание. Его ладонь обхватила ее шею, жестко фиксируя, лишая возможности отступить даже на миллиметр. Он подавил ее инициативу в зародыше, взяв ее на себя. Девушка на мгновение потеряла контроль — то, чего с ней никогда не случалось. Волна непривычного, почти животного возбуждения пронзила ее тело. Неужели это алкоголь делал свое дело? Он не похож на других. Он не ведом. Он — вел сам. И в этой порочной, опасной определенности и была его притягательность. Как они оказались в его квартире — было смазано в памяти вспышками воспоминаний: ее смех, заглушенный гулом лифта, его ключ, щелкающий в замке с такой же уверенностью, как и все его движения. Его дом — не роскошные апартаменты, а минималистично пространство. Матовые светлые поверхности, белые стены, приглушенный свет, никакого декора. Ничего лишнего. Только самое необходимое. Оказавшись в его квартире, он прижал ее к холодной, гладкой стене в коридоре, продолжая целовать — теперь глубже, чувственнее. Его руки скользнули под ее короткое платье, поднимая его вверх, и лаская тонкую кожу. Его ладони были прохладными, шероховатыми на подушечках пальцев. Они скользили по нежной коже ее бедер, талии, ребер, лаская и находя в каждом прикосновении отклик ее тела: мурашки, вздрагивание мышц, стон. — Здесь? — его губы прошептали у ее уха, голос хриплый, но все так же собранный. Дыхание горячее. Он прикусил мочку уха, и ее тело накрыли пронзающие мурашки. — Или вот здесь… ты теряешь контроль? Два его пальца провели линию по шву капроновых колготок и шелковых трусиков, уже влажных от ее возбуждения. Он нашел чувствительный узел нервов через ткань. Давление на него было точечным. Она сдавленно вскрикнула, вцепившись пальцами в его плечи, ощущая, как земля уходит из-под ног. В этот момент в ее глазах мелькнула первобытная ярость от того, что ее собственное оружие использовали против нее с убийственной эффективностью. — Ты… ты … так нечестно… — выдохнула она, разрывая его рубашку и роняя пуговицы на пол с рассеивающимся звуком, обнажив его плоский, твердый живот и следы старых затянувшихся шрамов. Ее руки потянулись к его ремню на брюках, но он остановил ее. Его ладонь обхватила ее запястья, сжала — не больно, но так, чтобы она ощутила давление, и поднял ее руки вверх, ей за голову, пригвождая ее к стене. Ее спина выгнулась, груди приподнялись, предлагая себя его взгляду. Его пальцы впились в ее тонкие запястья. Рикусон ничего ей не ответил. Свободной рукой он поднял и снял с нее платье одним движением через верх, и снова прижал ее запястья к стене. Его глаза скользнули по полуобнаженному телу, и в них не было восхищения. Но этот его вид возбуждал ее до дрожи в коленях. — Ты не привыкла, чтобы над тобой доминировали? — усмехнулся он, и в его глазах промелькнул слабый намек на похоть. — А ты этим наслаждаешься? — прошипела она. — Наслаждение — иррациональный термин, — сказал он, поднимая ее на руки. Ее ноги обвили его талию. Он перенес ее на широкий, жесткий диван, обитый холодной кожей. — А я —подтверждаю свое превосходство. Аккуратно уложив ее, он раздвинул ее бедра. Разорвав резким движением капрон, он отодвинул в сторону ее мокрые шелковые трусики, обнажив ее смуглую, влажную, припухшую от желания плоть. Он видел, как она содрогнулась от прохлады воздуха и от его взгляда. Он не стал ждать. Не стал подготавливать ее. Его пальцы провели по ее складкам, собрали влагу, скользнули внутрь — но это была не ласка, а проверка ее влажности и готовности принять его. Она застонала, запрокинув голову, ее ногти впились в кожаную обивку. Он вошел внутрь на одну фалангу, ощущая, как ее плоть тут же сжалась вокруг него, пытаясь затянуть глубже. Он вынул пальцы, блестящие от ее соков, и медленно, демонстративно провел ими по ее нижней губе, оставив влажный след. Затем, не отрывая от нее взгляда, он поднес пальцы к своим губам, и провел по ним языком. — Сладко. И очень… готово. Он расстегнул свои брюки. Его член, уже давно напряженный и тяжелый от желания, резко высвободился. Рикусон обхватил его основание, ощутив под пальцами пульсацию собственной крови, жар и гладкость натянутой кожи. Обильная капля влаги проступила на его кончике. В этом была неподдельная физиология — реакция на ее запах, на ее покорно раздвинутые бедра. Его взгляд скользнул с ее лица, томленного в ожидании, на собственное тело. Медленно он провел головкой по ее внутренней поверхности бедра, оставляя влажный след на горячей коже. Затем — по самой губе, туда, где кожа была уже влажной от ее возбуждения. Он не давил, не входил, а демонстрировал свой инструмент. Он чувствовал, как она вздрагивала от каждого такого прикосновения-провокации, как ее дыхание сбивалось. Эта игра была нужна не для ее возбуждения — оно и так было очевидно — а для его окончательного психологического перевеса. Чтобы она осознала не только факт, но и форму, размер, готовность того, что сейчас будет ею обладать. Он изменил угол и вошел в нее без нежностей — резко, глубоко, заставляя ее тело выгнуться, а губы беззвучно раскрыться от шока и наслаждения. В этот момент он приблизил к ее губам пальцы. — Вкуси. — произнес он тихо, властно. И прежде чем она успела сомкнуть губы, его два пальца — указательный и средний, все еще отдающие теплом ее тела, блестящие от ее соков и его слюны— медленно вошли ей в рот. Он не грубил, не торопился. Это был еще более интимный акт владения, чем само проникновение ниже. Пальцы легли на ее язык, и она, почти рефлекторно, сомкнула губы вокруг них, ощутив на вкус смесь их обоих. Ее глаза широко распахнулись от нахлынувших ощущений и смотрели прямо на него. Он наблюдал, как ее щеки слегка втягиваются, чувствовал как кончик языка непроизвольно скользит по его пальцам. Это был замкнутый круг: то, что только что было внутри нее, теперь заполняло ее рот, связывая две точки ее тела в единую, подчиненную ему цепь. Он чувствовал, как пульсирует ее влагалище вокруг его члена в такт тому, как ее губы сжимаются вокруг его пальцев. Двойное проникновение, двойной контроль. Лишь когда он увидел, что она приняла и отдалась этому порочному подчинению, он медленно вынул пальцы. По ее подбородку стекала тонкая нить слюны. Он провел большим пальцем по ее нижней губе, собрал влагу и, не отрывая от нее взгляда, облизал. — Правда, сладко, — повторил он, и в его голосе впервые прозвучала нотка удовлетворения. И только тогда, когда ее тело полностью открылось — и там, и здесь, — он начал движение. Внутри нее было горячо, тесно и безумно влажно. Мягкие, упругие внутренние складки обхватили его с силой, и на миг даже его железная концентрация дала сбой, поддавшись волне чисто животного удовольствия. Но он сразу установил жесткий ритм. Его руки, державшие ее бедра, сжимались в такой железной хватке, что обещали оставить темные отпечатки пальцев — синяки — метки, которые он подсознательно и хотел оставить на ее безупречном теле — знак того, кто его хозяин. Он смотрел в ее глаза, и в его взгляде горел огонь триумфа, смешанный с неистовым, подавленным годами сексуальным голодом. Он поглощал каждую ее реакцию, каждый стон, каждое содрогание, каждый вздох. Девушка потеряла дар речи. Ее мир, выстроенный из контроля и презрения, рушился под этим шквалом ощущений. Она не могла думать, не могла сконцентрироваться. Она могла лишь чувствовать всепоглощающую волну наслаждения, которую он вызывал в ней всем своим существом. Она ненавидела его в этот момент. И хотела его сильнее, чем кого-либо в своей жизни. Ее тело начало сжиматься в ритме его толчков, приближаясь к оргазму. К неистовой разрядке всего тела. И в самый пик, в ту долю секунды, когда спазм уже начал сковывать низ живота, тело готово было взорваться, а сознание ее распрощалось с реальностью, он… остановился. Резко. Полностью. Вышел из нее, прервав акт. И мир взорвался вместо них. За окном, за ее спиной, небо разорвал первый шар фейерверка. Ослепительная богатая золотая россыпь беззвучно осыпалась по черному стеклу, словно падающие звезды. Вслед за ним — второй, малиновый, и третий, серебристо-синий, окрашивая комнату в праздничные, призрачные тона. Он отстранился. Его дыхание было чуть сбито. Лицо снова стало непроницаемой маской, лишь мышцы на скулах сводило от напряжения. Он встал с дивана, его силуэт словно холст отражал безумие разноцветного взрыва красок, поглощающей весь этот свет и шум. Девушка лежала, ошеломленная, дрожащая. Ее тело кричало от прерванного экстаза, от унизительной, сладкой пустоты внутри. Каждая клетка горела и требовала завершения. Ее глаза застилала пелена ярости. — Что… что за хрень? — ее голос был хриплым, сломанным… — Эксперимент, — сказал он спокойно, поднимая с пола свою смятую рубашку. — Гипотеза подтверждена. Ты сломаешься под тем, кто сильнее. Просто еще никогда такого не встречала. — Какая гипотеза?! — она приподнялась на локте, ее прекрасное лицо было искажено гневом. Но он уже не смотрел на нее, спокойно застегивая ремень. Унижение прожигало ее изнутри, смешавшись с неудовлетворенным желанием, которое пульсировало в низу живота, словно открытая рана. С грацией раненой, но опасной пантеры, она поднялась на ноги. Подошла к нему вплотную. Полуголая, слегка растрепанная и величественная в своем нескрываемом бешенстве. Ее кожа сияла в полумраке, на шее проступил алый след от его зубов. — Твое желание доминировать — лишь оболочка, которую ты всем демонстрируешь. — проговорил он, его голос не выдавал никаких эмоций. — На самом деле ты испытываешь потребность в том, чтобы тебя наконец-то сломали. Чтобы кто-то оказался сильнее тебя. Ты устала быть самой сильной. Я дал тебе почувствовать, каково это. Этого достаточно на сегодня. Он одевался не спеша, методично, рассматривая ее и следя за языком ее тела. Каждое его движение — пощечина ее женской гордости, ее многолетнему мастерству, превращавшему мужчин в покорных щенков. — Ты ошибаешься, — прошептала она так тихо, что он скорее прочитал по губам, чем услышал. Потом тишину разорвал ее низкий, хриплый смешок. — Ха. «Этого достаточно»? Это была лишь короткая торопливая прелюдия. Ты думаешь, ты подчинил меня? И это все, на что ты способен? Она положила ладонь ему на грудь. Ее пальцы были горячими. И она почувствовала под ними — наконец-то! — учащенное биение его сердца. Ровный ритм дал сбой. «Попался.» — Я даю тебе слово, Рикусон. Я трахну тебя. Когда и как захочу я. И ты будешь молить меня об этом на коленях. Это мое новогоднее обещание тебе. Она развернулась, подобрала с пола свое скомканное платье и сумочку. Девушка одевалась медленно, демонстративно, словно он был не более чем мебелью в его же собственном доме. Каждое движение — плавное скольжение ткани по коже, поправление волос — все было рассчитано на то, чтобы действовать ему на нервы, своим присутствием и медлительностью, напоминать о том, что только что было, и о том, чего так и не случилось. Она игнорировала его, играя на пределе его самообладания. Рикусон стоял неподвижно и наблюдал за ней. В его всегда бесстрастных глазах впервые за весь вечер, — нет, за последнее десятилетие — промелькнула искра интереса, какой он не испытывал никогда. Она не подчинилась. Не сломалась. Она адаптировалась. И бросила ему же вызов. Она — уникальный экземпляр. Он молча смотрел, как она уходила, бросив на него в последний раз взгляд. Дверь закрылась за ней с мягким щелчком. Рикусон остался один в тишине, которую теперь нарушал лишь далекий гул мегаполиса. Воздух его квартиры за такой небольшой промежуток времени пропах ее парфюмом, яростью, сексом и витал вокруг него, напоминая о ее существовании, ее теле, ее влаге на его пальцах… ее запахе… Он подошел к панорамному окну. Внизу, в желтом свете фонаря, он увидел, как она, не оглядываясь, садится в такси. Элегантная, собранная, будто и не было только что этой дикой первобытной схватки у него на диване. Он был уверен, что подомнет ее. Но она только что доказала, что игра только начинается. И впервые за много лет его безупречно выстроенная, аскетичная реальность дала трещину, сквозь которую пробился азарт. Холодный, опасный, порочный азарт. Его взгляд упал на пол, туда, где в вихре их похоти упала ее маленькая сумочка. Она раскрылась, и из нее выскользнул прямоугольник плотной, кремовой бумаги. Визитка. Он подошел и поднял ее. Бумага была с тиснением. На лицевой стороне, без лишних деталей, элегантным шрифтом было выведено название агентства. Ни адреса, ни телефона. Только название. Агентство, о котором ходили легенды в самых высоких кругах. Это не был эскорт в вульгарном понимании — они предоставлял не тело, а иллюзию — идеальную спутницу, безупречно образованную, говорящую на нужных языках, разбирающуюся в кинетическом искусстве и тонкостях слияний корпораций. Девушку, которая могла вести светскую беседу с президентом фонда и при этом взглядом заставить его забыть о подписанном пять минут назад контракте. Их «принцесс» не покупали на ночь. Их приглашали для создания безукоризненной картины, где красота и ум были частью дорогого, недоступного большинству, спектакля. Он перевернул карточку. На обороте изящным женским почерком было написано чернилами: «Джока». И ниже — личный номер мобильного телефона.