глава 1

      Ренфри знает, что она — проклятие Крейдена, столько, сколько вообще себя помнит.       Она родилась под Черным Солнцем — а этого знамения уже достаточно. Мать умерла при родах; обычное горе, но и его можно прибавить к списку. А потом, когда Ренфри было всего несколько месяцев, в Каингорн пришел Белый Волк, убил старого князя и посадил на трон своего вассала. Отец Ренфри, Фредефальк, предпочел склонить голову, а не лишиться ее, и Крейден оказался под властью ведьмаков.       Ренфри не совсем понимает, каким образом это может быть ее виной — но леди Аридея, вторая жена отца, заботится о том, чтобы у нее не оставалось сомнений. Если бы Ренфри не родилась, взгляды ведьмаков не обратились бы к Каингорну и его вассальным княжествам; отец не был бы вынужден проводить все свое время, вытанцовывая поклоны при дворе князя Гжегожа в Хенгфорсе; и Крейден был бы почти независим — подчинялся бы лишь Хенгфорсу, как и прежде, до того как Белый Волк забрал себе весь Каингорн.       Леди Аридея столь же ясно дает понять и другое: если ведьмаки хоть раз увидят Ренфри, они убьют ее — как убивают всех проклятых тварей; а за преступление укрывательства следом будет вырезан и весь двор Крейдена. Ренфри с радостью умерла бы, если бы могла утащить леди Аридею с собой, но она любит отца — даже если его почти никогда нет дома, и даже если он оставил леди Аридею распоряжаться и Крейденом, и воспитанием собственной дочери. Ренфри уже убила свою мать; она не в силах стать и орудием гибели отца. А если любимцы леди Аридеи — такие мерзкие создания, что Ренфри не пролила бы по ним ни слезинки, — то камеристки, конюхи и повара не сделали ей ничего дурного.       Скорее наоборот. Камеристки показали ей служебные ходы, по которым можно ускользнуть от глаз леди Аридеи и ее ядовитого языка. Конюхи устроили для нее тайник на сеновале — хорошо спрятанный, недоступный для обыска, — где можно свернуться с книгой, перекусом или просто под одеялом и хоть ненадолго почувствовать себя в безопасности. А повара всегда откладывают для нее что-нибудь из еды, даже когда леди Аридея постановляет, что столь порочному ребенку не положен ужин, — так что, когда Ренфри крадется по служебным коридорам в предутренний час, ее уже ждет накрытая тарелка, и мучительно пустой желудок наконец находит облегчение.       Поэтому, когда ведьмаки приезжают с визитами — а случается это каждые несколько месяцев, — Ренфри прячется. Сеновал — надежное убежище, но иногда ведьмаки привозят с собой лошадей, и тогда Ренфри выбирается через маленькие ворота в задней стене замка и уходит в лес. Бежит и бежит, пока не окажется достаточно далеко — так, чтобы колокол, созывающий всех к трапезе, был едва слышен; достаточно далеко, чтобы ни один ведьмак, каким бы острым ни было его чутье, не смог учуять ее проклятие и выследить.       Лес полон опасных тварей: волков, медведей, диких кабанов — и тех чудовищ, за которыми ведьмаки, собственно, и приходят: виверн, грифонов, брукс и прочих созданий, столь же проклятых, как и сама Ренфри. Она учится их избегать — взбираться на деревья, переходить реки вброд, сворачиваться на дне маленьких ложбин, неподвижная, как камень, почти не дыша. Иногда ей приходит в голову мысль: как бы обрадовалась леди Аридея, если бы Ренфри однажды не вернулась из леса — если бы медведь или виверна, или брукса нашли ее и сожрали.       Вообще-то леди Аридея, скорее всего, была бы в восторге. Если Ренфри умрет, ее единокровный брат Ярмагдо — на пять лет младше, тщательно оберегаемый от оскверненного присутствия Ренфри — станет первым наследником отцовского трона. И, разумеется, проклятие тоже исчезнет. Разве что… может, то, что съест Ренфри, заодно съест и ее проклятие? Это было бы даже забавно — если бы где-нибудь по округе потом бродил проклятый медведь или что-нибудь в этом роде, и леди Аридее пришлось бы разбираться уже с этим, а не с проклятой девчонкой.       Но на самом деле Ренфри не хочет, чтобы ее съели. Это звучит как болезненный и крайне неприятный способ умереть. По крайней мере, если ведьмаки когда-нибудь ее поймают, то просто отсекут ей голову — быстро и чисто.       Ренфри не совсем понимает, как все это должно работать, если она и впрямь доживет до того дня, когда ее официально назовут наследницей отца. Формально, наследница княжеского престола не может прятаться от ведьмаков — им придется встретиться с ней, выслушать ее клятву Белому Волку, убедиться, что она не представляет угрозы их власти над Каингорном. Но если они убьют ее, едва завидев, — и заодно весь двор, — тогда…       Что ж. Возможно, у отца есть план. Возможно, когда Ренфри подрастет, он отправит ее в храм Мелитэле — или в какую-нибудь обитель высоко в горах, куда никто никогда не заходит. А может, он выдаст ее замуж за какого-нибудь принца или герцога на юге, там, где Владыка Севера пока еще не простирает свою власть, — в Темерии или в Цинтре, или даже в Нильфгаарде, таком далеком, что Ренфри едва может его вообразить. И тогда она больше никогда не увидит Крейден, а ведьмаки и вовсе не узнают, что она там была.       Но пока Ренфри учится — у гувернанток, которые приходят и уходят, как приливы, — ни одна не задерживается достаточно долго, чтобы Ренфри вообще сочла нужным запоминать их имена. Тех, кто относится к ней по-доброму, отсылают прочь, как только об этом узнает леди Аридея; а тех, кто знает о ее проклятии и обращается с ней жестоко, отсылают, едва об этом узнает отец. Ренфри учится читать и писать, шить, немного считать, варить нехитрые мази и посредственно играть на коленной арфе — в основном потому, что ей самой это интересно. Она смотрит, как ее единокровного брата обучают владению оружием во дворе, и думает, что его уроки выглядят куда занятнее ее собственных; но никто не позволит проклятой девчонке учиться обращаться с клинком, так что Ренфри и не утруждает себя вопросами.       Зато она повторяет движения — в одиночестве, у себя в комнате, с палкой или веретеном вместо кинжала — и думает, что, пожалуй, была бы чуть получше Ярмагдо, если бы ей хоть раз дали попробовать. Но девочки не сражаются. А проклятые девочки — тем более.       Когда Ярмагдо не учится бою, а гувернанток нет поблизости, у Ренфри остается слишком много времени наедине с собой. Иногда она крадется по служебным ходам, заглядывая в крошечные глазки меж стен, чтобы подсмотреть жизнь двора, где так ясно дали понять, что ей не рады; а иногда — уходит бродить по лесу. Ренфри умеет сидеть настолько неподвижно, что звери перестают обращать на нее внимание, и понемногу узнает повадки белок, кроликов и оленей, певчих птиц и ястребов — и злобных маленьких сорокопутов, которые мелькают среди колючих кустов.       Когда в лесу слишком сыро, чтобы идти на вылазку, она берет одну из их драгоценных книг, находит укромное место и читает. В маленькой комнате, которую отец называет библиотекой, всего дюжина книг, и Ренфри за долгие часы, свернувшись в своем тайнике на сеновале, заучивает их почти наизусть; она понимает далеко не все, но рассказы о сражениях будоражат воображение, а путевые записки, якобы описывающие народы далекого Офира, кажутся совершенно завораживающими. Руководство по фехтованию Ренфри прочитывает от корки до корки и разыгрывает каждое движение — хотя и не думает, что у нее все выходит правильно.       Еще есть одна книга сказок — Ренфри почти уверена, что та принадлежала ее матери. Она прячет ее так, чтобы леди Аридея никогда не нашла, и перечитывает так часто, что могла бы пересказать каждую историю слово в слово. Это хорошие сказки: о прекрасных принцессах и отважных рыцарях, о злых ведьмах и настоящей любви. Ренфри знает, что больше похожа на злых ведьм, чем на прекрасных принцесс. Да, маленькое латунное зеркальце говорит ей, что она достаточно мила — приятное лицо, длинные волосы, как и положено благородной даме, по словам леди Аридеи, — но у прекрасных принцесс проклятия вроде говорящих самоцветов или волшебного сна до поцелуя возлюбленного, а не такие, что приносят гибель всем вокруг.       Ренфри не приносила никакой гибели с того самого первого года своей жизни — с тех пор как убила мать и навлекла Белого Волка на Крейден, — но леди Аридея говорит, что это лишь вопрос времени.       Ренфри только надеется, что когда это время придет, она успеет сначала обрушить гибель на леди Аридею.

×××

      Когда Ренфри исполняется двенадцать, король Ковира ведет войска на Каингорн — и его армия проходит прямо через Крейден. Ярмагдо, его младшую сестру и совсем еще маленького брата как можно скорее отправляют в Хенгфорс, в столицу, — лошади несутся без остановок, лишь бы успеть увезти детей в безопасность. Леди Аридея приказывает укрепить крепость и стягивает в ее стены жителей окрестного города, чтобы укрыть их до того, как ковирская армия подойдет к Испадену и начнет осаду.       Ренфри велят оставаться в своей комнате наверху башни и не выходить ни при каких обстоятельствах. Если она сделает хоть что-нибудь — что угодно — этого может оказаться достаточно, чтобы впустить ковирскую армию в крепость: ее проклятию хватит одного произнесенного слова, одного шага за порог, крошечной трещины, чтобы сломать защиту стен. Ренфри проводит долгий, страшный месяц, сжавшись в своей комнате, глядя в бойницы, как ковирская армия пытается прорвать укрепления. Делать нечего — только мерить комнату шагами да накручивать волосы в такие тугие, болезненные узлы, что потом их приходится срезать крошечным перочинным ножиком — единственным острым предметом, который ей когда-либо позволяли держать в руках.       Пусть ее проклятие обрушится на них, а не на защитников крепости, — молится она любому богу, который согласится услышать проклятую девчонку. Пусть вся неудача, на какую она способна, достанется им. Пусть рвутся поводья, портится еда, разбегаются лошади. Пусть белки и мыши кишат в их запасах. Пусть медведи пожирают их фуражиров.       (И это ведь доказательство того, что она проклята, правда? Ни одна хорошая девочка не стала бы думать о таком, не смогла бы молиться о несчастьях даже для врагов. Но если проклятие не причинит вреда ее людям — слугам, которые всегда были к ней добры, горожанам, которые никогда не делали ей зла, — Ренфри готова быть достаточно порочной, чтобы желать гибели ковирским солдатам.)       Она смотрит в окно, когда появляются ведьмаки.       Их немного — и хотя Ренфри до смерти боится ведьмаков, еще сильнее она боится, что ковирские солдаты смогут их одолеть, сокрушить силы Белого Волка. Ведьмаки, по крайней мере, никогда не причиняли вреда никому внутри стен Испадена — и не причинят, пока не знают о Ренфри. Даже слуги говорят, что они, когда приезжают, вежливы — по-своему, грубовато, — никогда не оскорбляют камеристок и щедро хвалят стряпню. А вот ковирские солдаты… Ренфри читала о разграблениях. Она не хочет видеть Испаден в огне.       Ведьмаков всего двадцать один. А ковирских солдат — больше двух сотен. Ренфри не понимает, как меньше чем две дюжины ведьмаков вообще могут снять осаду, но те выезжают вперед, обнажая мечи, словно даже и не замечают, насколько их превосходят числом.       Через несколько минут она понимает.       Ведьмаки не в меньшинстве.       Не тогда, когда у них есть магия.       Золотые щиты, отражающие удары клинков. Синие волны, швыряющие врагов прочь. Фиолетовые линии света, от которых солдаты спотыкаются, падают, замирают на месте, скованные какой-то неумолимой властью. И даже помимо магии — каждый из ведьмаков — мастер меча; куда лучше того безумно дорогого наемника в отставке, которого леди Аридея наняла учить Ярмагдо владению клинком. Они движутся, словно в танце, — изящные и ужасные. У Ренфри пересыхает во рту, пока она смотрит, одинаково захваченная и потрясенная тем, как ведьмаки косят ковирских солдат, будто серпом по спелой пшенице.       Последние ковирцы — человек пятьдесят, не больше — бросают мечи и падают на колени, умоляя о пощаде, когда их военачальник погибает. Ренфри ждет, что сделают ведьмаки, — как они прикончат поверженных врагов, как взыщут за дерзость ковирского короля.       Ведьмаки убирают мечи.       Ренфри подается ближе к окошку, широко распахнув глаза, забыв, как дышать. Один из ведьмаков снимает шлем — темная кожа, коротко остриженные черные волосы — и спрыгивает с коня, подходя к коленопреклоненным солдатам. Говорит с ними — не так громко, чтобы она могла расслышать, — но что бы он ни сказал, ковирские солдаты изумленно замирают, разинув рты. Тот, кто, должно быть, стоит выше всех по чину, кладет свой меч к ногам ведьмака. Ведьмак кивает, принимает клинок, жестом велит ковирцам подняться — и отдает приказы.       Солдаты начинают двигаться среди павших, раскладывая мертвых и помогая раненым.       Ведьмак, который говорил с ними, оборачивается, окидывая взглядом поле боя, — и его взор поднимаются к крепости; даже с такого расстояния его глаза вспыхивают поразительным золотым светом. Ренфри рывком отшатывается от окна, ударяясь спиной о стену и прижимая ладонь к груди. Он не видел ее. Не мог видеть — не с такого расстояния, не сквозь узкую бойницу.       Но — ведьмак пощадил солдат. Тех, кто сдался.       Если только он не собирается убить их позже — когда поле будет очищено… но нет, нет, конечно, нет. Ведьмаки не лгут — так говорят слуги, — а значит, он не стал бы обещать пощаду — а именно это он и сделал, — если бы не собирался сдержать слово.       Ведьмаки знают, что такое милосердие.       На следующее утро те уезжают, оставив уцелевших ковирских солдат под управлением леди Аридеи — до тех пор, пока их не смогут вернуть в Ковир.       Через несколько дней солдаты исчезают. А Ренфри слышит, как один из поваров говорит, что придется избавиться от котла для похлебки: после такого количества крысиного яда его уже никогда не отмыть.       Ведьмаки, возможно, знают, что такое милосердие.       А Леди Аридея — нет.

×××

      Когда Ренфри исполняется четырнадцать, у нее начинаются циклы. Это оказывается несчастьем по целому ряду причин. Первая — она портит простыни, и леди Аридея заставляет ее стирать их самой. Это пиздец как неприятно: Ренфри не то чтобы часто занимается собственной стиркой, а мокрые простыни тяжелые, и едкое щелочное мыло, которым приходится выводить пятна крови, разъедает кожу — пальцы саднят и горят. Учитывая, что к этому прилагаются еще и колющие боли в животе и новый, неудобный пояс из хлопковой набивки, опыт получается из тех, которые Ренфри совершенно не рвется повторять.       Вторая неприятная сторона появления циклов заключается в том, что леди Аридея, по-видимому, осознает: Ренфри почти женщина — а значит, достаточно взрослая, чтобы либо быть объявленной наследницей отца, либо начать превращаться в злое орудие разрушения, каким ее неизбежно сделает проклятие. Или и то, и другое сразу.       Леди Аридея посылает за магом.       Ренфри узнает об этом лишь за обедом — почти через два месяца после первых циклов. С тех пор она больше не пачкала простыни — главным образом потому, что, едва заподозрив приближение очередного раза, уходила спать на сеновал — на кусок грубой парусины, которую можно просто выбросить, если та пропитается кровью.       Она садится за стол, опустив голову, не желая ловить взгляд леди Аридеи и нарваться на нравоучения о подобающем поведении, и успевает съесть бо́льшую часть, прежде чем поднимает глаза — и видит, что справа от леди Аридеи сидит незнакомец.       Он немолод — с кустистой седой бородой и в нарядных одеждах. Маг; никто другой так не одевается. Он улыбается всем вокруг с благожелательной учтивостью, но Ренфри… ну, может, это ее проклятие, но ей кажется, что его улыбка не доходит до глаз. Они у него цвета голубого льда — холодные, как зимний камень.       — Ренфри, — произносит леди Аридея, когда трапеза окончена, и Ренфри каменеет. Она никому не нагрубила — вообще ни с кем не разговаривала, — и в последнее время не устраивала никаких неприятностей… — Магистр Стрегобор здесь, чтобы осмотреть тебя.       — Зачем? — вырывается у Ренфри.       — Чтобы выяснить, какие последствия имеет твое прискорбное проклятие, дитя мое, — отвечает магистр Стрегобор с улыбкой, которая, как Ренфри кажется, должна быть успокаивающей, но выглядит лишь скользкой и липкой.       — Нет, — возражает Ренфри, не задумываясь.       Леди Аридея ухмыляется и подзывает двух стражников — своих, не отцовских. Они хватают Ренфри под руки и тащат по коридорам в залу леди Аридеи, лишь глухо ворча, когда Ренфри умудряется пнуть одного в голень и полоснуть ногтями по руке другого. Они также держат ее неподвижно во время осмотра магистра Стрегобора. Ублюдки.       Осмотр болезненный. И унизительный. Ренфри ненавидит его. Она все это время сверлит магистра Стрегобора взглядом, плюется проклятиями и угрозами — от которых леди Аридея лишь цокает языком и качает головой, словно Ренфри самым наглядным образом подтверждает о себе все слухи.       А когда все заканчивается, магистр Стрегобор поворачивается к леди Аридее, пока Ренфри — взбешенная и униженная — натягивает на себя одежду, и говорит:       — Она и впрямь мутант, Ваше Сиятельство, проклятая Черным Солнцем при рождении. Думаю, будет разумнее передать ее под мою опеку — чтобы я мог попытаться смягчить действие проклятия… и не дать ему причинить вред кому-либо еще.       Ренфри предпочла бы умереть.       Леди Аридея брезгливо морщит нос.       — Ее отец может возразить, — вздыхает она. — Я напишу ему.       Магистр Стрегобор кланяется и улыбается — все так же скользко и самодовольно.       — Уверьте его, что я буду заботиться о ней, как о собственной дочери.       Ренфри чувствует подступающую тошноту. Она очень надеется, что у магистра Стрегобора нет дочери — потому что если есть, то… фу.       Она сбегает из залы при первой же возможности и оказывается на сеновале, свернувшись в тугой, надежно спрятанный комок. Ну… спрятанный от леди Аридеи. Кто знает, способен ли маг каким-то образом выследить ее.       Если отец отправит ее с магистром Стрегобором — что тогда? Он может говорить, что будет хорошо с ней обращаться, но Ренфри не идиотка. Стоит ей покинуть Крейден, и магистр Стрегобор станет делать с ней все, что захочет.       Но отец, кажется, не считает ее таким чудовищем, каким считает леди Аридея. Да, нечасто бывает рядом — обычно он в Хенгфорсе, при дворе князя Гжегожа, — но привозит ей подарки на солнцестояние и ко дню рождения, гладит по волосам, когда встречает в коридорах, и выглядит довольным, когда гувернантки говорят ему, что она хорошо учится. Он ведь не отдаст ее просто так. Правда?       Если только не предпочтет, чтобы Крейден унаследовал его сын.       Если только не поверит, что магистр Стрегобор и впрямь будет обращаться с ней достойно.       Если только леди Аридея не убедит его, что Ренфри действительно опасна.       Это несправедливо! Она никогда не причиняла вреда намеренно! Да, убила мать — но она была младенцем! Она не хотела этого! И ей не было и четырех месяцев, когда Белый Волк пришел в Каингорн — это был не ее выбор. А с тех пор, как Ренфри стала достаточно взрослой, чтобы понимать, что делает, она никого не ранила — даже леди Аридею. Если уж ей и суждено стать злой и разрушительной, она бы наверняка начала с женщины, которая сделала ее жизнь такой невыносимой.       Но справедливость никогда не была частью ее жизни.       Ренфри смахивает с щек горькие, жгучие слезы и идет к ужину, с мрачной решимостью думая о том, что если магистр Стрегобор попытается заявить на нее права, она как-нибудь да сбежит. Как именно — одним богам известно. Но что-нибудь придумает.       На следующий день несколько камеристок останавливаются неподалеку от того места, где Ренфри прячется в одном из служебных проходов, и начинают — громко и нарочито — обсуждать, как княгиня отправила гонца в Хенгфорс с письмом к князю, хотя обычный посыльный уехал всего неделю назад. Ренфри мысленно благодарит их. У нее есть несколько недель, чтобы придумать, что делать, если отец все-таки согласится позволить леди Аридее отослать Ренфри прочь.       Эти недели она тратит на сборы. Потихоньку таскает из кухни сухари и вяленое мясо, из конюшен — тонкое одеяло; находит побитую временем седельную сумку, по которой никто не заплачет, кремень и огниво, свою драгоценную книгу сказок — и даже старый кинжал, который ей удается стащить из оружейной, пока все остальные за ужином. Вещмешок прячет возле задних ворот — маленьких, которыми никто никогда не пользуется. Если отец скажет, что ей нужно уйти, — она уйдет. Еще как. Но не с магистром Стрегобором. Нет. Она уйдет по собственной воле и пойдет…       Ну, куда — Ренфри пока не уверена.       Изначально она бы отправилась на юго-запад, прочь от Волчьих Земель и угрозы ведьмаков. Но теперь Волчьи Земли тянутся до самой границы с Цинтрой, и Ренфри не думает, что сумеет пройти так далеко. Остается… север, в горы, где ее, скорее всего, сожрет медведь или виверна, — или запад, в сторону Повисса. До Повисса она, пожалуй, дойти сможет. Может быть, там удастся найти работу — писцом, например, или еще кем-нибудь.       Значит, на запад, в Повисс.       И пусть король Повисса Рид не наделает глупостей и не даст Белому Волку повода завоевать и его — по крайней мере, в ближайшее время.       Но Ренфри не собирается бежать, если только отец действительно не прикажет леди Аридее отправить ее прочь с магистром Стрегобором. Так что она ждет. Дергается. Накручивает волосы в узлы от тревоги. И изо всех сил старается избегать и леди Аридеи, и магистра Стрегобора — с переменным успехом. Леди Аридея, по крайней мере, предсказуема: Ренфри обычно может угадать, где та будет. А вот магистр Стрегобор имеет отвратительную привычку появляться из-за неожиданных углов и ухмыляться Ренфри, когда она налетает на него и вздрагивает от испуга.       Если бы ей позволяли носить кинжал, Ренфри бы, наверное, его пырнула.       И это, конечно же, еще одно доказательство того, что она злобное, проклятое чудовище — и ей ни в коем случае нельзя доверять клинок.       А потом приходит письмо от отца. Леди Аридея уносит его в свою залу, а Ренфри часами меряет шагами комнату, ожидая отцовского приговора.       За ужином леди Аридея произносит:       — Твой отец предпочитает, чтобы его старшая дочь не покидала Испаден.       Воздух вырывается из груди Ренфри с громким, дрожащим выдохом облегчения. Леди Аридея приподнимает изящную бровь — с холодным пренебрежением.       — Однако вскоре прибудут ведьмаки для проверки архивов замка. Они будут здесь уже завтра. Тебе придется провести несколько дней в лесу, чтобы не попадаться им на глаза.       — Да, леди Аридея, — покорно отвечает Ренфри, склоняя голову.       Это мог бы быть ее шанс — уйти, сбежать. Но нет. Отец сказал, что она должна остаться в Испадене. Отец не отдал ее магистру Стрегобору.       Сам магистр Стрегобор выглядит так, будто откусил что-то кислое, — и Ренфри очень хочется показать ему язык. Он, может, и убедил леди Аридею, но отец Ренфри не предал ее. А здесь правит отец — даже если леди Аридея его регент.       — Уйдешь сегодня же, — приказывает леди Аридея.       Ренфри кивает.       Когда ужин заканчивается, она идет к поварам — взять еды на несколько дней в лесу, — а потом спускается к задним воротам за своим свертком. И с удивлением обнаруживает, что там ее уже ждет мужчина. Незнакомый.       — Леди Аридея велела отвести тебя в безопасное место, — топорно говорит он. — Раз уж это будет дольше обычного.       Ренфри хмурится, ничего не понимая. Леди Аридея раньше никогда не заботилась о таких вещах. Но если, к примеру, в письме отец написал, что собирается объявить Ренфри своей наследницей… тогда леди Аридее и впрямь пришлось бы проявить чуть больше осторожности. Отец был бы в ярости, вернись он домой и узнай, что Ренфри ранена или убита вскоре после такого решения.       Странно, что она не знает этого человека. Но леди Аридея любит нанимать слегка грубоватых, симпатичных мужчин — а потом через несколько месяцев избавляться от них; такие всегда болтаются где-то поблизости. И этот выглядит как раз подходяще: вполне привлекательный, но с носом, криво сросшимся после перелома, и небрежной щетиной. Как раз во вкусе леди Аридеи.       — Ладно, — отвечает Ренфри, закидывая на плечо свой мешок. — Пойдем.       Он позволяет ей идти первой — в лес, — и Ренфри берет направление на северо-восток, в горы за Испаденом, решив, что загадочное «безопасное место», скорее всего, там. По идее, этот тип сам подскажет, куда свернуть, когда они отойдут подальше от города.       К тому времени, как начинает смеркаться, Испаден уже не видно и не слышно, и Ренфри начинает гадать, когда же ее спутник наконец соизволит что-нибудь сообщить. В конце концов, где именно находится это «безопасное место», она понятия не имеет.       Ренфри оборачивается, чтобы спросить — и вздрагивает, обнаружив мужчину слишком близко за спиной. Его взгляд ей совсем не нравится. Она делает шаг назад, потом еще один. Он наступает следом, тесня ее, пока Ренфри не ударяется спиной о дерево — отступать становится некуда.       — Что ты делаешь? — выпаливает она, когда он нависает над ней. — Я — княжна Крейдена! Ты не смеешь причинить мне вред…       Тот ухмыляется, разглядывая ее сверху вниз.       — А вот и смею, — тянет он. — Ее милость сказала: выведи девчонку в лес. Принеси мне ее сердце. Скажи, что видел, как ее убил маг. Два зайца одним махом, понимаешь? И от тебя избавиться, и от мага, чтоб не разболтал лишнего…       Ренфри резко бросается в сторону, надеясь проскользнуть мимо и нырнуть в подлесок, — но мужчина хватает ее за длинную косу и дергает назад, пока не перехватывает за руку. Она вскрикивает от боли; тот гадко хохочет.       — Не дергайся, красотка. Можно по-хорошему… а можно по-плохому. — Он облизывает губы и снова смеется, когда Ренфри пытается пнуть его в голень. — О, я очень надеялся, что ты выберешь по-плохому.       — Мой отец прикажет тебя выпотрошить, — рычит Ренфри.       — А кто докажет, что я тут вообще при делах? — насмешливо откликается тот. — Заберу плату — и был таков. Кроме ее милости никто ничего не узнает, ясно?       Ренфри фыркает.       — Она и тебя убьет, идиот.       — Не-а, — беспечно отмахивается тот, пожимая плечами.       А он и правда идиот: леди Аридея обязательно убьет его, чтобы замести следы — скорее всего, уже приготовив кубок вина, щедро приправленный крысиным ядом. Вот только Ренфри от этого ни жарко ни холодно. Она снова дергает зажатую руку, пытается пнуть его по ногам или в пах, метит в глаза. В ответ он сжимает ее вторую руку своей свободной — так крепко, что наверняка останутся синяки.       Ренфри могла бы закричать — но кто ее услышит? В этом и весь смысл леса: сбежать, чтобы никто не нашел. Чтобы никто не узнал, что ты вообще существовала.       Если она умрет здесь, отцу, возможно, будет больно. Но у него есть другие дети — Ренфри можно заменить кем-то, на ком не висит проклятие. Слуги, возможно, будут по ней скучать, но что они смогут сделать?       Через год о ней никто и не вспомнит.       Она обмякает, сдерживая рыдания. Мужчина издает низкий, довольный звук и валит ее на землю, прижимая одной рукой, а другой шаря под юбками. Долгую, страшную секунду Ренфри думает о том, чтобы просто… позволить ему сделать все, что он задумал, а потом подставить горло под нож.       …Нет.       Нет, нахуй все это. Она — Ренфри из Крейдена, и она не преподнесет леди Аридее такого легкого удовольствия.       Мужчина полностью сосредотачивается на ее юбках, решив, что она так и останется лежать, оцепенев от ужаса. Ренфри в отчаянии шарит взглядом вокруг, ища оружие. Кинжал у нее есть — но он в мешке, прижатом ее телом. Под рукой нет ни одной подходящей ветки.       …Зато есть брошь. Герб Крейдена — знак княжеского дома.       Мужчина дергает ее ноги врозь и убирает вес с плеча, возясь со своими штанами. Лучшего шанса у Ренфри не будет.       Она рвет брошь с плаща и резко вскакивает, яростно рыча — а ублюдок, слишком занятый собственным гребаным членом, теряет равновесие. Ренфри со всей силы вбивает брошь ему в голову, и, каким-то чудом — она не целилась, она даже не знает, куда бы целилась, — толстая бронзовая игла попадает куда-то туда. Мужчина издает ужасный, удушливый звук и хватается за висок, когда Ренфри выдергивает брошь.       Крови — блять — слишком много.       Ренфри отползает назад по палой листве, задыхаясь от ужаса. Пустая ладонь натыкается на острый камень — и она сжимает его в кулаке.       Мужчина хрипит что-то невнятное и валится лицом в землю.       Кто-то смеется.       Ренфри карабкается к дереву и встает на ноги, дико озираясь по сторонам.       Магистр Стрегобор выходит из-за другого дерева, ухмыляясь той самой скользкой улыбкой.       — Ну что ж, — тянет он. — Пожалуй, теперь у нас есть доказательство того, что ты и впрямь опасна.       — Он… что… он собирался…       — Ну право, — отмахивается магистр Стрегобор. — Винить его сложно. В конце концов, твое проклятие притягивает зло. — Он усмехается и протягивает руку. — Пойдем со мной, девочка. Обещаю — смерть будет безболезненной.       Ренфри смотрит на него несколько секунд — такая ярость клокочет в груди, что и слова-то не сразу находятся.       — Отсоси, — рычит она. — Оставь меня в покое.       Магистр Стрегобор качает головой с напускной печалью.       — Твой отец не сможет защитить тебя, как только я объявлю, что ты убила человека безо всякой причины.       — Без причины?! — захлебывается Ренфри.       — Ты заставила его возжелать тебя и убила, — вздыхает магистр Стрегобор, будто с сожалением.       Лживый ублюдок.       — Отец поверит мне, а не тебе, — выплевывает Ренфри.       — Ты всего лишь девчонка. И к тому же мутант. — Магистр Стрегобор делает шаг вперед, все так же улыбаясь этой отвратительно липкой улыбкой. — А я — маг Братства, известный и уважаемый во всех северных королевствах. Предлагаю в последний раз. Пойдем со мной — и смерть будет быстрой и безболезненной. Если же мне придется взять тебя силой, это обещание больше не действует.       Ренфри делает глубокий вдох и — шаг от дерева.       Магистр Стрегобор торжествующе ухмыляется.       Ренфри швыряет в него камень — со всей дури.       Тот явно этого не ожидал: камень попадает точно в лоб. Маг отшатывается, зажимая ладонью внезапно хлынувшую рану, а Ренфри разворачивается и бросается в бег — в лес, не разбирая дороги.       Просто прочь.