глава 2

      Ренфри останавливается, когда уже совсем выбилась из сил — задыхающаяся, с колющей болью в боку. Она окончательно потерялась. Вокруг такая темень, что не видно даже собственной руки. Ренфри оседает у подножия дерева и с болезненной гримасой понимает, что все еще сжимает брошь — так сильно, что та оставила глубокие борозды на ладони. Пальцы разжимаются с трудом; кожа липкая и мерзкая от засохшей крови.       Ей хочется швырнуть брошь прочь, в темноту — но… нет. Она запихивает ее обратно в мешок и трет ладонь о кору дерева, морщась, когда та царапает кожу. И вдруг ее накрывает запах — медный, отвратительный, — и вспышка памяти о чужих руках на ее теле…       Ренфри сгибается пополам, и ее выворачивает — жалко и унизительно; она выблевывает все, что еще оставалось в желудке, а потом продолжает давиться и корчиться, пока из нее не выходит одна лишь желчь.       Наконец спазм отпускает. Ренфри вытирает рот о грязную юбку и, шатаясь, отходит от лужицы рвоты, на ощупь находя другое дерево и снова съеживаясь у его корней.       Ей нужно в Хенгфорс — к отцу.       Он поверит ей. Он защитит ее.       …А защитит ли?       Он никогда не обращался с ней так, будто боялся. Но и ни разу не сказал ни слова о том, как с ней обращается леди Аридея. А Ярмагдо получает уроки, которых Ренфри никогда не давали: как говорить с другими дворянами, как вести счета крепости, как разбираться в истории Крейдена — уроки, которые ей следовало бы получать, если она действительно должна править Крейденом после смерти отца.       Но если он всегда исходил из того, что проклятие убьет Ренфри раньше, чем она успеет унаследовать трон…       Если отец поверит магистру Стрегобору — если решит, что проклятие заставило того человека желать… желать причинить ей вред; если сочтет, что проклятие толкнуло и леди Аридею на жестокость; если решит, что во всей этой отвратительной истории виновата сама Ренфри…       Магистр Стрегобор — маг. Магистр Стрегобор доберется до Хенгфорса раньше, чем она. Он расскажет отцу свою версию — сумеет выставить все так, будто Ренфри соблазнила того человека, а потом убила его без всякого повода; сумеет убедить князя Гжегожа, что проклятие Ренфри — угроза всему Каингорну.       Ей нужно найти кого-то другого. Того, кто выслушает. Кто, возможно, поверит слову девчонки — против слова взрослого мужчины. Против слова мага.       Или… или хотя бы того, кто подарит ей чистую смерть — не такую, после которой ее тело разберут на части ради грязных замыслов магистра Стрегобора.       Того, кто понимает, что такое милосердие.       Ей нужен ведьмак.       Она — княжна Крейдена. Она не примет смерть от первого попавшегося ведьмака.       Ренфри пойдет в Каэр Морхен. И если Владыка Севера сразит ее… что ж. Она умрет от того же меча, который убивал королей. Для нее этого достаточно.       …Если, конечно, ее не сожрет медведь намного раньше.       В ту ночь Ренфри не спит. Каждый хруст ветки, каждый шорох листвы кажется предвестием зверя или виверны, или магистра Стрегобора. Она ни черта не видит, и хотя прежде ей уже доводилось ночевать в лесу, сегодня никак не удается расслабиться. Не помогает и то, что она не в норе, не на дереве и не в каком-то укрытии — а просто… посреди леса, открытая и уязвимая.       Ренфри поднимается и идет, как только рассвета хватает, чтобы не врезаться в деревья. Каэр Морхен находится почти строго к востоку от Испадена — она знает это по картам, — но между ними лежат горы. Значит, придется идти на юг, обходя хребты, потом повернуть на восток — через Каингорн и Голополье, к Пустульским горам; если удастся их пересечь, дальше — еще и Каэдвен.       С одним мешком за плечами.       С кинжалом, которым она не до конца умеет пользоваться.       В юбке, пропитанной кровью убитого ею человека.       И с магом за спиной, который хочет — боги знают чего.       Ренфри дойдет.       Она — княжна Крейдена, черт возьми, и не перестанет бороться, пока не умрет.

×××

      Три дня спустя Ренфри начинает подумывать, не проще ли было дать медведю сожрать себя. Она вся в синяках и ушибах после того, как сорвалась с неожиданного обрыва; коса забита ветками и листьями; скудные припасы тают пугающе быстро; юбка воняет, а выстирать или заменить ее нечем; а еще Ренфри довольно сильно заблудилась — хотя, по крайней мере, движется на юг. Наверное.       Ей уже начинает казаться, что она каким-то образом идет совсем не туда, как вдруг спотыкается о камень, летит вперед — и земля вдруг исчезает из-под ног. Ренфри проваливается в темноту, тонко вскрикнув от неожиданности.       Кто-то подхватывает ее.       Она снова вскрикивает и вырывается из незнакомых рук, судорожно хватаясь за кинжал на поясе. Тот, кто ее поймал, испускает удивленный писк низким баритоном и отскакивает, и мгновение они оба просто орут, совершенно растерянные, пока наконец не переводят дыхание и не замирают, тяжело дыша и уставившись друг на друга в тусклом свете тоннеля.       — Да что ж это, во имя богов… — вырывается у незнакомца.       Ренфри таращится на него. Она никогда раньше не видела краснолюда — а это, похоже, действительно краснолюд. Он невысок — ниже ее, а Ренфри и сама не отличается ростом, — и при этом шириной во весь свой стан; с короткой густой бородой и длинными темными волосами, заплетенными в толстую косу. Глаза тоже темные, но не злые. В руках у него ничего нет, зато между ними на каменном полу лежит кирка; одежда — прочный лен и кожа; пыльные и простые, явно на долгую носку.       — Обычно на меня с неба человеческие девчонки не падают, — бурчит он, а потом расправляет плечи и расплывается в ухмылке. — Но я ж тебя поймал! Вот так-то!       — Поймал, — соглашается Ренфри, выжимая из себя улыбку, и опускается в реверансе. — Благодарю вас, мастер?..       — О, дак я ж еще не мастер-то! Подмастерье Гилмет Рогокованный, сын северного клана Рогокованных! — с гордостью объявляет он. — А ты кто такова будешь, девица-что-падает-с-неба?       — Я… — начинает Ренфри и тут же понимает, что собственного имени ей лучше не называть. Слишком многие могут искать Ренфри из Крейдена. — Зови меня… зови меня Сорокопуткой, — решает она наконец. Ей всегда нравились эти яростные маленькие птицы — ничего не боятся, злые и устрашающие не по размеру.       — Рад знакомству-то, — отзывается Гилмет и протягивает широкую, мозолистую ладонь. Ренфри пожимает ее. — По этой дороге мы нечасто встречаем высокорослых.       Ренфри делает глубокий вдох.       — За мной гонится маг, — признается она. — Я пытаюсь добраться до Каэр Морхена, чтобы вымолить пощады у Владыки.       Гилмет покачивается, перенося вес с пятки на пятку.       — Каэр Морхен! Вот уж что я бы хотел увидеть, так это его. Прадед мой клялся, что видел его однажды — давненько, правда. Славная была работа, не такая, как краснолюды бы сделали, конечно, но все равно ладная.       Ренфри ловит себя на том, что улыбается. Энтузиазм Гилмета по-своему очарователен.       — Но маг! — тут же добавляет он. — Это худо, очень худо. Нехорошие они типы, маги-то, тетка моя так говорит. Вот что я тебе скажу, девочка-Сорокопутка: пойдем-ка со мной, познакомлю тебя с родней. Может, и поможем тебе добраться до Волчьего логова. Почему бы нет?       — Спасибо, — отзывается Ренфри.       Гилмет подхватывает кирку с каменного пола, засовывает ее за пояс и кивает ей, приглашая следовать за собой вглубь тоннеля.       Там кромешная тьма, но Ренфри стискивает зубы и идет следом, ориентируясь главным образом по глухим ударам тяжелых сапог Гилмета о камень — и по его задорной болтовне.       Он, по всей видимости, видит отлично, потому что по дороге указывает на ориентиры: тоннель к очень богатой жиле железной руды; другой — к пещере с особенно занятным кристаллом; третий — вниз, к подземной реке. Ренфри остается только верить ему на слово. Зато под ногами удивительно ровно — ни осыпей, ни трещин, за которые можно было бы зацепиться и упасть.       Они идут уже довольно долго, и у Ренфри появляется ощущение, что ноги вот-вот подкосятся, когда впереди наконец появляется свет. Гилмет весело хмыкает:       — Ну вот, видишь-то? Почти дома!       Источник света оказывается просторной, высокой пещерой, уставленной фонарями с изогнутыми бронзовыми отражателями. Все устроено как жилой дом: в одном углу — железная печь, возле нее стол с расставленными стульями, высокие шкафы, которые, должно быть, служат кладовой, несколько длинных верстаков вдоль стен и занавешенные ниши между ними — вероятно, там скрыты спальные места. Внутри суетятся еще шесть краснолюдов — все коренастые, широкоплечие, с густыми бородами и волосами. Основные различия, какие успевает заметить Ренфри, — у кого-то бороды и волосы куда длиннее; у одного борода ярко-рыжая, у другого — светло-белокурая; а у того, чьи волосы самые длинные, пробиваются седые пряди.       — Гилмет, паренек! — окликает их краснолюд с медно-рыжей бородой, оборачиваясь с удивлением. — И кого ж ты нам такого привел, а?       — Маленьк заблудшую девчонку, за которой маг охотится, — объявляет Гилмет. — И хочет она к Волку, к нему самому! Зовется Сорокопуткой.       — Вот те раз, — восклицает меднобородый краснолюд, суетливо подходя и окидывая Ренфри взглядом с головы до пят. — Да тебя ж будто полмили за вагонеткой по шахте протащили! Садись-ка, девонька, и выпей кружку доброго эля.       — Спасибо, — откликается Ренфри и вдруг соображает, что перед ней — женщина. Да, на ней штаны, но они широкие, почти юбкой, и это почему-то сразу все объясняет. Борода у нее внушительная, ухоженная, заплетенная в сложные узоры — как и волосы.       Ренфри позволяет ей усадить себя на стул и всучить в руки кружку; эль оказывается густым и крепким — лучшим, что она пробовала за последние дни. Женщина манит другого краснолюда, и тот приносит миску похлебки — запах такой, что у Ренфри мгновенно сводит живот. Она благодарит их обоих так горячо, как только может, прежде чем накинуться на еду. Похлебка восхитительна — наваристая, мясная и сытная.       — Ну так вот, — продолжает женщина-краснолюдка, устраиваясь поудобнее. — Я Дювабель Рогокованная, в девичестве Холмокосая, и ты у нас желанная гостья, девонька. Мой сорванец-сын сказал, что ты хочешь пойти да повидать Белого Волка?       — Матушка… — тянет Гилмет с глубочайшей обидой в голосе.       Дювабель ухмыляется и дергает его за бороду.       — Да, сынок?       Гилмет сдувается и надуто замолкает.       — Мне нужно увидеть Владыку, — выдавливает Ренфри. — Мне нужно… попросить его суда.       И если этот суд означает смерть — пусть. Зато быструю. И не от рук магистра Стрегобора.       — Ну-ну, — протягивает Дювабель, задумчиво хмыкая и выбивая пальцами по столу быстрый, дробный ритм. — Дедушка, ты дорогу к Каэр Морхену помнишь?       — Память у меня еще не столь дырявая, внученька, — откликается краснолюд с бородой, тронутой сединой, подходя и усаживаясь за стол. — Приветствую тебя, девочка-Сорокопутка. Я — Гастим Рогокованный, старейшина этого клана.       Ренфри откладывает ложку и поднимается, опускаясь в реверансе.       — Рада встречи, мастер Гастим.       — Вежливая девонька, значит? — усмехается тот. — Что ж, давненько это было, как я в Синие горы ходил. Тогда уж моложе нашего Гилмета был — совсем еще камешек, по правде сказать. Но дорогу-то не забыл.       — Вы можете объяснить, как туда дойти? — с надеждой спрашивает Ренфри.       — Я тебе получше предложение сделаю, — решает Гастим, кивая так, будто вопрос уже закрыт. — Белый Волк хорошо обходился с краснолюдским народом, так оно и есть. Для меня будет честью увидеть его собственными глазами. Да и дельце у меня к нему найдется. Я думовал письмо передать с первым ведьмаком, что заглянет, — но, может, и вправду лучше сказать все самому.       — А и Гилмету-то полезно будет Каэр Морхен увидать, — добавляет Дювабель. — Как думаешь, Бурин?       Один из других краснолюдов — с темной бородой, как у Гилмета, — подходит и, улыбаясь, прислоняется плечом к Дювабель, глядя на Ренфри сверху вниз.       — Ну, ес считаешь это разумным, драгоценная моя, то подмастерью самое время отправляться в путь. По дороге, глядишь, и поучится чему-нить.       Ренфри переводит взгляд с одного на другую, все еще не до конца понимая, что происходит, — но в груди уже начинает теплиться надежда. Дювабель энергично кивает.       — Ну так и решено! Девочка-Сорокопутка, сегодня уж у нас переночуешь, подберем тебе одежонку для дороги, а завтра дедушка и Гилмет проводят тебя дальше.       У Ренфри перехватывает горло; она торопливо сглатывает слезы облегчения.       — Спасибо, госпожа Дювабель. Вы слишком добры.       — Эй-эй, без этого, — мягко останавливает ее Дювабель, похлопывая по руке. — У нас же ж и купальня есть. Давай-ка вытащим тебя из этого кошмарного платья — выглядишь так, будто вывалялась в крови, девонька моя, — и найдем что-нибудь почище. Правда, будет тебе коротковато.       — Все, что не пропитано кровью, куда лучше, — выдыхает Ренфри.       — Это вся кровь — твоя? — уточняет Дювабель, уводя ее к низкому проему, за которым оказывается помещение, где струя воды падает в глубокую каменную чашу в полу и уходит дальше по выдолбленному стоку.       — Нет, — отвечает Ренфри. — Или… может, чуть-чуть. Но в основном… — Она замолкает, прикусывая губу. — В основном это кровь человека, который пытался меня… принудить.       — Что?! — восклицает Дювабель. — Да ты ж совсем еще дитя!       — У меня уже начались циклы, — слабо бормочет Ренфри.       Дювабель яростно фыркает и буквально загоняет ее в воду, как деревенская хозяйка — кур в загон. Ренфри откладывает окровавленные юбки и со вздохом погружается в воду. Как же хорошо снова быть чистой.       Распутывать и мыть волосы приходится долго; вода успевает остыть, прежде чем она заканчивает, но в конце концов Ренфри снова чувствует себя собой.       Она долго колеблется, прежде чем достать из мешка брошь, покрытую засохшей кровью, и ополоснуть ее, оттирая почти чистым уголком юбки, пока вода, утекающая прочь, не розовеет. Потом прячет брошь обратно: Сорокопутке из ниоткуда незачем носить княжеский герб.       Когда Ренфри наконец выходит, Дювабель уже нашла для нее тунику и юбку — слишком широкие и заметно коротковатые, — а еще ремень, чтобы они не спадали, и гребень. Ренфри снова ее благодарит.       — Поспи-ка, — решает Дювабель. — К утру я все это выстираю.       Она подводит Ренфри к кровати — такой короткой, что приходится свернуться калачиком, — и укрывает одеялом.       — Маг… — начинает Ренфри, моргая, пока сон неумолимо тянет ее вниз.       — В тот день, когда человеческий маг сумеет отыскать скрытый краснолюдский дом, небо обратится в камень, — твердо заверяет Дювабель. — Спи, девочка-Сорокопутка.       Ренфри засыпает.

×××

      Утром краснолюды кормят ее завтраком — густой, сытной кашей, еще одной кружкой эля и огромным блюдом грибов, тушенных в масле. Все невероятно вкусно. Дювабель возвращает ей одежду — теперь чистую, без следа крови. Гилмет от возбуждения едва ли не подпрыгивает на месте, а старый Гастим с теплой усмешкой поглядывает на своего правнука.       — Пойдем мы северными краснолюдскими дорогами, девонька, — объясняет он Ренфри. — Вверх, в обход и снова вниз — все под камнем, ни шага на поверхности. Ни человек, ни зверь, ни человеческий маг нас там не выследит.       Ренфри кивает и собирает свои вещи. Мешок кажется тяжелее, чем должен быть; она заглядывает внутрь и видит аккуратно завернутые буханки хлеба, полоски вяленого мяса, грибы, а сверху — бережно уложенный гребень, которым Ренфри пользовалась накануне. Она и так уже отблагодарила краснолюдов вдоволь, но делает это снова, чувствуя, как слезы щиплют глаза. Подобного она даже и ожидать не смела.       Гастим направляется к выходу из пещеры, и Ренфри неловко прочищает горло.       — А можно… можно нам взять свет? Пожалуйста.       Гастим хлопает себя ладонью по лбу.       — Ах да, ты ж человек. Гилмет, парень, прихвати-ка фонарь.       Гилмет послушно подхватывает длинный шест с подвешенным на конце фонарем, зажигает его от очага и устраивает на плече. Вокруг разливается теплый круг света.       Ренфри идет следом за краснолюдами в тоннели, надеясь, что проклятия — как и маги — не смогут найти свою добычу на краснолюдских дорогах под камнем.

×××

      Как далеко может уйти одна княжеская соплячка за несколько часов? Она должна быть где-то неподалеку от трупа — должна бродить кругами или сидеть и реветь, или застрять на месте с вывихнутой лодыжкой. Следящее заклятие, которое он сумел отправить за ней, зажимая кровоточащую рану на лбу, уверяет его, что она жива; вот только почему-то настолько ослабло, что он не может определить ее точнее, чем в пределах полумили леса. И движется она абсурдно быстро — куда быстрее, чем можно было бы ожидать от человека.       Она пошла на юг — почему-то, — и он идет за ней, бормоча проклятия в ошеломленном раздражении от того, какое расстояние та сумела покрыть. Упрямая соплячка! Мерзкий маленький мутант! Почему она просто не пошла с ним тихо и послушно? Злобная тварь, жестокая и непредсказуемая, как зверь. Всем было бы куда лучше, если бы ее отец не оказался настолько туп, чтобы отказать в совершенно разумной просьбе. У мужчины есть другие дети — дети, не проклятые быть убийцами. Любой здравомыслящий человек предпочел бы избавиться от проклятого мутанта!       Что ж. Теперь князю Фредефальку будет крайне сложно настаивать на том, что его дочь должна стать наследницей — не с мертвым мужчиной на ее счету и не с раненым уважаемым магом Братства. Это, увы, порадует леди Аридею — та еще дрянь, злая и коварная, как и все представительницы ее пола, но куда искуснее большинства, — свое она, без сомнений, получит. Возможно, позже он вернется, чтобы разобраться и с ней.       После того как доберется до злобной маленькой мерзавки.       Три дня безрезультатной погони — три дня продираться сквозь колючие кусты, обходить кабаньи лежки и отбиваться от проклятой, богами забытой бруксы, — когда следящее заклятие наконец приводит его к густой роще…       И обрывается.       Девчонка не мертва. Ее здесь нет. Она просто… исчезла.       Он еще какое-то время прочесывает окрестности, но никаких следов. Она вошла в эту рощу — и пропала, насколько его магия вообще способна сказать.       Что ж. Если исчезла, значит, рано или поздно появится снова. А он — маг.       Он умеет ждать.       Столько, сколько потребуется.       И когда он наконец доберется до нее, она заплатит за каждый час, который заставила его потерять.

×××

      Ренфри спотыкается и останавливается, приваливаясь к стене тоннеля. Она считала себя довольно крепкой — лес, беготня, лазанье, — но целый день пешком, почти без передышек, с короткой остановкой лишь на обед, оказывается для нее слишком. Ноги словно превратились в разваренную лапшу, легкие жжет.       — Ты в порядке, девочка-Сорокопутка? — обеспокоенно осведомляется Гилмет, оборачиваясь.       — Мне просто… нужен перерыв, пожалуйста, — выдыхает Ренфри.       — Эх, дурак я старый, — ворчит Гастим. — Все забываю, что ты человек, девонька. Сможешь еще немного пройти? Тут неподалеку местечко для отдыха — в фарлонге, не больше.       — Смогу, — уверяет Ренфри, отталкиваясь от стены и расправляя плечи.       Гастим кивает и снова шагает вперед, а Гилмет замедляется, чтобы идти рядом с Ренфри, то и дело бросая на нее тревожные взгляды, пока она заставляет ноги двигаться дальше. Кажется, будто ботинки налиты свинцом — такие они тяжелые. Ренфри стискивает зубы и продолжает идти.       До места для привала — боковой ниши, уходящей в сторону от главного тоннеля, — она добирается исключительно на одном упрямстве и тут же оседает маленькой кучкой у стены. Гилмет втыкает шест фонаря в трещину меж камней и принимается раскладывать тюфяки, а Гастим распаковывает хлеб и грибы и уходит по узкому ответвлению, возвращаясь с полными бурдюками для всех троих. Он разламывает небольшой каравай, щедро начиняет его грибами и вкладывает Ренфри в руки.       Ренфри откусывает — скорее потому, что так положено, когда тебе дают еду, чем потому, что хочется, — а потом внезапно понимает, что страшно голодна, и съедает все до крошки, почти не переводя дыхания. Гастим тихо посмеивается, усаживаясь напротив с собственной порцией.       — Еды у нас хватит-то, если что, — успокаивает тот. — А послезавтра доберемся до Опалобородых. Уж они-то снабдят нас как следует.       — Я не могу… не могу обещать вам возмещение, — тихо произносит Ренфри. — Если выживу — я отплачу, как смогу. Но очень возможно, что Волк решит убить меня, как только я предстану перед ним.       — Что?! — вырывается у Гилмета. — С чего бы это? Волк не режет девчонок почем зря!       Ренфри сглатывает.       — Я проклята.       Это первый раз, когда она произносит это вслух кому-то чужому, но… они имеют право знать. Наверное, ей стоило сказать Дювабель раньше — до того, как клан Рогокованных решил ей помочь. Если ее проклятие навлечет на них беду, Ренфри… Ренфри не знает, что сделает.       — Но ведьмаки ж лечат проклятия, — недоуменно возражает Гилмет.       И Ренфри просто… замирает.       Мысли рассыпаются. Слова эхом бьются о стены тоннеля, заполняя ее разум.       Ведьмаки лечат проклятия.       Ведьмаки лечат проклятия.       Если бы ведьмаки увидели ее в Испадене — если бы она не пряталась, если бы леди Аридея не отослала ее прочь…       Они бы ее вылечили?       Можно ли ее вылечить?       Никто никогда не говорил, что ее проклятие может быть снято. Но… но в сказках — в историях из маминой книги — все проклятые принцессы исцеляются. Они просыпаются от зачарованного сна или сбрасывают ослиную шкуру, или выбираются из башен без окон — и оказываются свободны.       Там, конечно, еще бывает истинная любовь, но это Ренфри сейчас мало волнует. Было бы более чем достаточно просто не бояться, что она принесет гибель всем вокруг.       Даже если цена — что угодно.       Наследство.       Красота — какая уж есть.       Имя.       Что угодно — лишь бы… лишь бы больше не быть проклятой.       Она может быть свободной.       — Ты в порядке, девонька? — осторожно спрашивает Гастим.       И только тут Ренфри понимает, что он задает этот вопрос уже в третий или четвертый раз.       — Да, — неуверенно отвечает она. — Да, со мной все в порядке. Я просто… — Ренфри замолкает, не зная, что именно хотела сказать. — Я никогда раньше не встречала ведьмаков, — признается она наконец.       — А я встречал! — тут же оживляется Гилмет. — Коэна из Школы Грифона, не больше двух лет тому назад!       — И какой он? — спрашивает Ренфри.       — Вежливый, ага! — с широкой улыбкой сообщает Гилмет. — Сказал, что у меня чрезвычайно впечатляющая борода!       Ренфри и Гастим смеются.       — Ну, она и правда впечатляющая, — соглашается Ренфри. — Даже у моего отца не такая роскошная.       Гилмет раздувается от гордости и начинает хозяйским жестом поглаживать свою темную бороду. Гастим слегка качает головой, глядя на правнука с теплой усмешкой.       — Для твоих лет — борода что надо, спору нет.       Ренфри хихикает, наблюдая за самодовольством Гилмета, а потом зевает так широко, что в челюсти раздается тревожный щелчок. Гастим кивает в сторону тюфяков.       — Спи, девочка-Сорокопутка. Завтра пойдем помедленнее, а? И привалы почаще-то делать будем.       — Спасибо, — откликается Ренфри.       Она сворачивается клубком на ближайшем тюфяке — и засыпает почти мгновенно, едва утыкаясь головой в мешок, служащий ей подушкой.

×××

      На следующий день они и правда идут медленнее, делая больше остановок — чтобы Ренфри могла размяться, попить воды, перевести дыхание. К концу дня — вернее, к концу их перехода; она понятия не имеет, день сейчас или ночь наверху, — Ренфри устает, но не до боли и изнеможения.       Еще через день они достигают краснолюдского поселения клана Опалобородых, где их принимают радушно и без лишних расспросов. Большинство краснолюдов, в полном соответствии с именем клана, носят поразительно светлые, почти белокурые бороды; а самый младший из них, у которого борода еще совсем короткая, явно впечатлен бородой Гилмета — к неописуемой гордости юного Рогокованного.       А потом они снова отправляются в путь — в тоннели, которые для человеческого глаза Ренфри выглядят почти одинаковыми и уж точно не такими захватывающими, какими их видит Гилмет. У него хватает сил и идти, и говорить, заполняя дорогу бодрой болтовней о видах камня и руды.       Сначала Ренфри слушает просто для того, чтобы отвлечься от темноты и ноющей боли в ступнях от бесконечной ходьбы. Но Гилмет умеет объяснять, и спустя несколько дней она с удивлением обнаруживает, что действительно многое запоминает. Когда Гастим объявляет, что скоро они доберутся до Железоварских пещер, Гилмет начинает рассказывать что-то о том, что местная руда особенно хороша для стали — и Ренфри поражает их обоих и, возможно, даже самого Гастима, когда спрашивает, не связано ли это с соотношением примесей в руде.       Гилмет даже останавливается и оборачивается, уставившись на нее во все глаза.       — Ага, гематита там изрядно, но — ты слушала!       Он выглядит абсолютно счастливым.       Гастим хлопает его по плечу.       — Самое время-то подмастерью начинать учить других, верно? И справляешься ты славно, мальчик мой.       Гилмет краснеет так сильно, что заметно даже в желтом свете фонаря, и ухмыляется так широко, что, кажется, щеки вот-вот треснут.       — Итак! Гематит! — провозглашает он и пускается в пространные рассуждения о том, какая железная руда считается лучшей.       Ренфри внимательно слушает.       Это куда интереснее, чем заучивать разные виды реверансов — уж точно.

×××

      Если бы можно было пройти из Испадена в Каэр Морхен по прямой, не считаясь с горами, лесами и реками, Ренфри думает, что это заняло бы около полутора месяцев. Но краснолюдские дороги сначала уходят вверх, к Драконьим горам, а затем тянутся на восток, пока те не сходятся с Синими горами. Оттуда, как объясняет Гастим, им придется покинуть подземные пути и идти по поверхности — тоннелей, ведущих прямо к Каэр Морхену, не существует. В общей сложности дорога займет около двух месяцев.       Ренфри не в восторге от мысли провести два месяца, не видя солнца, но если это убережет ее от магистра Стрегобора и приведет в Каэр Морхен — что ж, она согласна и на это. Два месяца под землей — не самая худшая плата за безопасность. К тому же Гилмет и Гастим — отличная компания, особенно если сравнивать, скажем, с леди Аридеей.       И, возможно, если магия магистра Стрегобора не может найти ее на краснолюдских дорогах, то и проклятие — тоже.       За эти два месяца Ренфри крепнет. Настолько, что к тому времени, как они достигают конца подземных путей, она без труда держит шаг с Гастимом и Гилметом, и им больше не нужно останавливаться каждые несколько часов, чтобы дать ей отдохнуть. Она смертельно устала от хлеба и грибов и, пожалуй, прирезала бы кого-нибудь за кусок свежего фрукта, но ни разу не озвучивает этого — ни своим проводникам, ни краснолюдам, которые дают им приют и припасы по дороге. Когда тебе помогают без всякой причины, грубить — последнее дело. Она не настолько невежлива по отношению к тем, кто этого не заслуживает.       Сапоги у нее истерлись почти насквозь — они никогда не были рассчитаны на долгие часы хождения по камню. Юбка и туника остаются чистыми благодаря краснолюдским кланам, принимающим их по пути, но носить одни и те же вещи изо дня в день ей порядком надоело. Волосы постоянно чуть шероховатые от каменной пыли — Ренфри расплетала и как следует расчесывала их всего несколько раз с тех пор, как покинула Испаден, — когда им предоставляли место у очага в разных краснолюдских домах. От усталости она спит крепко — но не настолько, чтобы каждые несколько ночей не просыпаться от воспоминаний: охотник нависает над ней, его рука сжимает ее предплечье, его кровь горячо липнет к ее пальцам.       И если ей больше никогда не придется объяснять циклы очередному недоверчивому юному краснолюду, свернувшись от болей в животе, — было бы славно.       Но в конце концов они все-таки выходят к концу краснолюдских дорог — или, по крайней мере, к ближайшему к Каэр Морхену выходу. Ренфри ступает наружу, в поздний послеполуденный свет, и вскидывает руку, прикрывая лицо от ослепительного сияния. Бля, как же тут ярко после двух месяцев под землей.       — М-да, сегодня уже поздно куда-то идти, — рассудительно заключает Гастим. — Переночуем-ка еще раз под камнем и двинемся утречком.       Ренфри послушно отступает обратно в тоннель. Завтра. Завтра они отправятся к Каэр Морхену. Осталось всего несколько дней.       Вечер она проводит, расплетая и как следует расчесывая волосы, а потом снова заплетает их в косу; пытается стряхнуть пыль с одежды, хотя прекрасно понимает, что с тем, что она носит ее без смены уже месяцы, ничего не поделать. Сейчас Ренфри больше похожа на оборванку, чем на княжну, — но, может быть, Владыке это будет безразлично.       И, возможно, Владыка решит убить ее, а не исцелить.       Но так или иначе — по крайней мере, ее проклятие закончится.

×××

      Каэдвен?       Как эта мелкая дрянь умудрилась добраться до самой окраины Каэдвена?       И где именно в Каэдвене, чтоб его боги побрали — почему это заклинание так отвратительно сбоит?!