глава 7

      Коэн находит ее на тренировочном дворе ближе к вечеру. Ренфри отыскала деревянный меч и рубит им по пеллам — без изящества, без техники; не умение движет ее руками, а необходимость двигаться, бить, делать хоть что-то, чтобы выплеснуть вихрь, крутящийся внутри.       Коэн молча ждет, пока она не опускает меч; Ренфри вымотана, все тело ноет, а эмоций по-прежнему столько, что она уже не понимает, что именно чувствует.       — Она мертва? — наконец спрашивает Ренфри.       — Да, — отвечает Коэн. — Я убил ее по приказу Чеслава из Ковира.       Ренфри обдумывает услышанное.       — Хорошо. Она… она была… плохим человеком.       — Да, — соглашается Коэн. — Была. Полагаю, Фредефальк обнаружит немало мерзостей, которые она сотворила, пока он позволял своему горю ослеплять его и мешать исполнять долг.       Позволял горю ослеплять его и мешать исполнять долг.       Буря в груди Ренфри прорывается наружу.       — Как он мог?! — вопит она. — Он оставил меня с ней! Она говорила, что я проклята, что я зло, она убивала заключенных, избивала слуг, пыталась отдать меня Стрегобору — а он даже не заметил! Ни разу!       — Я не знаю, — тихо отзывается Коэн. — И оправданий у меня для него нет. Я и сам позволял долгу заслонять жестокость — бывало. Но ведьмаки… привыкают к горю. Нам нельзя позволять ему ослеплять нас.       — Он не заметил, — повторяет Ренфри — и, к собственному стыду, разражается слезами.       Коэн издает тихий, печальный звук и делает шаг вперед, чуть разводя руки. Ренфри роняет деревянный меч на землю и падает в его объятия, захлебываясь рыданиями; утыкается лицом ему в плечо и цепляется за него изо всех сил. Коэн прижимает ее к себе, мягко покачивает и глухо, успокаивающе гудит где-то глубоко в груди.       Вот этого — этого — она всегда хотела от отца, когда он возвращался из Хенгфорса. А он никогда так не делал, потому что она слишком похожа на мать, и он не может даже смотреть на нее, и…       Она плачет, пока слезы совсем не иссякают. Коэн гладит ее по спине и негромко мычит, ни на мгновение не отпуская. Когда рыдания сходят до жалкого всхлипывания, он роется в поясной сумке, достает платок и вытирает ее лицо — с такой неожиданной, почти ошеломляющей нежностью, что Ренфри едва не начинает снова плакать. Начала бы — если бы вообще осталось чем.       — Ну-ну, маленькая Сорокопутка, — тихо произносит Коэн. — В слезах нет стыда.       Ренфри жалостно шмыгает носом.       — Я не… он даже смотреть на меня не может, — выдавливает она. — Как я могу туда вернуться?       — Не знаю, — честно отвечает Коэн. — Но здесь у тебя есть место. Столько, сколько сама захочешь. — Он запинается, словно не уверен, стоит ли озвучивать свои мысли, а затем тяжело вздыхает. — Фредефальк — глупец, раз отворачивается от дочери из-за собственного горя. Ты умная и смелая, сообразительная и упрямая, живая и честная. Любой мужчина был бы рад такой дочери. Я — был бы, случись мне когда-нибудь иметь дитя.       Как же больно это слышать. Ее отец должен был… должен был радоваться ей. Должен был замечать. Быть рядом, черт побери.       Вместо этого — ведьмак из Школы Грифона, которого Ренфри знает всего три дня, уже оказался ей куда лучшим отцом, чем родная кровь. Он утешал ее, защищал, был добр к ней.       Ренфри не хочет ненавидеть отца — но, окажись он сейчас перед ней, она бы…       Не знает, что сделала. Закричала бы? Ударила его деревянным мечом? Или просто сказала, что если он не может быть ей отцом, то и она ему больше не дочь?       Конечно, если Ренфри отречется от отца, его наследником станет Ярмагдо — и леди Аридея получит то, чего хотела.       Только вот леди Аридея мертва.       А отец Ренфри все равно не может даже взглянуть на нее. Как она может быть его наследницей?       — Я не знаю, что делать, — выдыхает Ренфри.       — Я тоже не знаю, какой выбор был бы самым мудрым, — отзывается Коэн. — Но ты еще молода, и у тебя есть время, как и право им воспользоваться. А сейчас, думаю, стоит пойти на ужин. Многие тяготы становятся легче после еды.       Ренфри тихонько хихикает.       — Я… да, хорошо, — соглашается она, наклоняясь, чтобы поднять деревянный меч с земли, а после позволяет Коэну обнять ее за плечи и увести обратно в Каэр Морхен.       В Каэр Морхен — место, где к ней отнеслись добрее, чем когда-либо в залах Испадена.

×××

      Ужин, разумеется, оказывается превосходным, а Гилмет так воодушевлен возможностью спроектировать надвратную башню, что Ренфри может просто молча сидеть и слушать его радостную болтовню. Буря в груди наконец начинает понемногу стихать.       Коэн рядом — молчаливый, надежный, успокаивающий одним своим присутствием.       После ужина Ренфри спускается к горячим источникам, чтобы смыть с себя пот и усталость после дневных упражнений у пеллов. В одном из более прохладных бассейнов плескаются несколько слуг, весело сплетничая, но никто из них не удостаивает ее ничем, кроме поднятой в приветствии руки или дружелюбной улыбки. И…       Никто не шарахается от нее.       Никто не перешептывается вполголоса о ее проклятии.       Никто не бормочет молитву и не чертит в воздухе защитные знаки, едва завидев ее.       Здесь ее не боятся.       Когда она возвращается в отведенные ей комнаты, дверь в спальню краснолюдов уже закрыта. Ренфри приоткрывает ее ровно настолько, чтобы услышать раскатистый храп, доносящийся изнутри, и с кривоватой усмешкой снова притворяет дверь. Похоже, ей и впрямь стоит выяснить, кто именно наложил чары на спальни, и как следует поблагодарить этого человека — особенно если краснолюды останутся здесь на зиму.       Спать не хочется. Окно с широким подоконником выходит на горы; Ренфри стягивает с кровати одеяло, сворачивается клубком и смотрит, как облака тонкими клочьями проплывают между звездами.       В дверь стучат.       Ренфри выпрямляется, спешит открыть…       И застывает на пороге, онемев от изумления при виде самого Владыки.       На нем простая, поношенная на вид туника и свободные штаны, и ни единого клинка — разительный контраст с темным доспехом и выставленными напоказ мечами, в которых тот явился в Крейден. Он учтиво кивает.       — Сорокопутка. Можно с тобой поговорить?       — А… да, милорд, — отзывается Ренфри, стряхивая с себя оцепенение. — Прошу, входите.       Владыка вежливо склоняет голову и проходит внутрь, устраиваясь в одном из неожиданно удобных кресел у очага. Ренфри занимает другое — напротив, складывает руки на коленях и изо всех сил старается не выдать волнения. Хотя — если верить словам Ливи, он, вероятно, чует по запаху ее тревожность.       Владыка некоторое время молчит, разглядывая ее своими непроницаемыми золотыми глазами. Ренфри сглатывает.       — Чего… чего вы желаете, милорд?       Тот слегка морщится.       — Геральт, — поправляет он. — Или «Волк», если тебе нужен титул. Прошу.       Ренфри не позволяет себе растеряться.       — Да… Волк, — медленно откликается она.       Владыка — Волк — с серьезным видом кивает и вынимает из поясной сумки сложенный лист пергамента. Протягивает ей.       — Вот. От твоего отца.       Рука у Ренфри дрожит, когда она принимает письмо и переворачивает его; пергамент тихо шуршит. Печать цела — полумесяц и звезды Крейдена глубоко вдавлены в алый воск. Ей не хочется его открывать. Не хочется знать, что там написано.       Это могут быть оправдания — за то, что он оставил ее у леди Аридеи. Или извинения. А может — слова о том, что он по-прежнему не желает ее видеть, не желает ее возвращения в Крейден. Что Ярмагдо — его наследник, а она — нет.       Ренфри кладет письмо на маленький столик рядом с креслом и снова поднимает взгляд на Волка. Тот едва заметно кивает — словно понимает.       — Ты видела. В зеркале, — произносит он.       — Да, — признается Ренфри. — По крайней мере… бóльшую часть. Пока вы не сказали, что отец может написать мне.       — Хм. — Волк ненадолго задумывается. — Мы лично наблюдали за допросами при дворе. Те, кто охотно служил Аридее… отстранены. Некоторые — заключены под стражу. — Он едва заметно улыбается. — Госпожа Фальда просила передать тебе привет.       — О, — ошеломленно выдыхает Ренфри. Она и не думала, что хоть кто-то из слуг захочет теперь иметь с ней дело. — Я… благодарю.       Волк кивает.       — Ты остаешься наследницей своего отца.       Ренфри судорожно сглатывает.       — Все еще? Даже… леди Йеннифер сказала, что никакого проклятия нет, но в Крейдене все уверены, что оно есть. Что я принесу разрушение… он… он тоже так думает? Отец верит в это?       Волк хмурится.       — Я не уверен, — медленно отвечает он. — Об этом Фредефальк не говорил. Другие — да. Но… те, кто ненавидел Аридею, сомневались. А те, кто служил ей по собственной воле, верили.       — Вот как… — тихо откликается Ренфри и ненадолго умолкает, задумываясь.       Она всегда считала, что верили все — что все боялись и ненавидели ее из-за проклятия, которое она якобы несет.       Но если это не так… если по-настоящему в него верили лишь приспешники леди Аридеи…       Ренфри нужно время, чтобы это осмыслить. Много времени.       — Я… все еще хотела бы остаться здесь, если позволите. Хотя бы ненадолго.       — Ты здесь желанна, — спокойно отзывается Волк.       — Спасибо, Волк, — говорит Ренфри, вкладывая в эти слова всю свою искреннюю благодарность.       Он кивает и поднимается; Ренфри поспешно встает следом. Некоторое время Волк молча смотрит на нее сверху вниз, затем тяжело вздыхает — и его плечи чуть опускаются. В этот миг он кажется ей куда более человечным, чем она когда-либо могла себе представить.       — Большинство из нас… — негромко произносит он. — Большинство ведьмаков… нас бросили. Или отдали. И все мы хоть раз задавались вопросом, почему родные не… не любили нас настолько, чтобы уберечь.       У Ренфри перехватывает дыхание.       Вот оно. Именно это. Почему отец не любил ее достаточно, чтобы уберечь?       — Если захочешь дать своей боли выход, — мягко продолжает Волк, — мы выслушаем. И поймем.       Ренфри снова сглатывает.       — Спасибо, — повторяет она.       Волк серьезно кивает и уходит; его мягкие кожаные сапоги бесшумно скользят по каменному полу.       Ренфри еще долго стоит на месте, чувствуя, как ее потряхивает изнутри, а потом делает то, что делала в Крейдене всякий раз, когда ей было плохо и одиноко: достает из сумки книгу сказок и снова сворачивается на подоконнике.       Но сказки больше не утешают ее так, как раньше.       Она всегда знала, что ничуть не похожа на принцесс из этих историй — слишком злая, слишком резкая, слишком… неудобная. А сказочные принцессы позволяют злой фее или темному колдуну утащить себя, томятся в заточении и падают в обморок, пока не появляется принц, чтобы их спасти.       Ренфри же…       Ренфри бежала.       Она убила человека собственными руками.       Она осмелилась прийти к Владыке Севера и потребовать справедливости.       Ренфри совсем не похожа на сказочных принцесс — и не уверена, что понимает, что чувствует по этому поводу. Она закрывает книгу, прислоняется лбом к холодному камню и думает о том, кто же она такая.       Княжна Ренфри из Крейдена носит проклятие.       Но Ренфри не проклята — и хорошей она, кажется, тоже никогда не была.       Так кем это ее делает?       Вопросов в голове слишком много, чтобы позволить себе уснуть, но тихий шелест ветра в кронах за окном оказывается неожиданно успокаивающим, одеяло, в которое она закуталась, — очень теплым, а сама Ренфри — очень, очень усталой.

×××

      — Сорокопутка, милая, — раздается чей-то голос, и Ренфри просыпается, тут же понимая, что у нее просто адски затекла шея. Похоже, она уснула, прислонившись к каменной стене подоконника.       Гилмет с тревогой заглядывает ей в лицо.       — А с кроватью что, неладно было?       — Нет, — стонет Ренфри, распутываясь из одеяла и с трудом выпрямляясь. — Просто слишком много мыслей… я даже не заметила, как уснула.       — Я как-то раз заснул прямо на кирке, — с ухмылкой сообщает Гилмет.       — Как…       — Чинил ее, понимаешь ли. Поздненько-то было, и я уснул за столом, уронив голову прямо на острие. Когда проснулся — лоб еще несколько часов был с вмятиной!       Ренфри разражается хохотом. Гилмет сияет.       — Ну что, вчера все прошло как надо? — интересуется он. — Мне показалось, за ужином ты не очень хотела об этом говорить.       Ренфри наклоняется и обнимает его, чувствуя, как сердце болезненно сжимается в груди.       — Гилмет… ты куда лучший друг, чем я заслуживаю.       — Ерунда, — весело отмахивается он и обнимает ее в ответ. — Так что?       — Ну… насколько вообще могло, — медленно отвечает Ренфри. — Леди Аридея мертва, а отцу придется оставаться в пределах Крейдена, чтобы разобрать все, что та успела натворить. — Она сглатывает. — Он прислал мне письмо. Сам Волк его принес. Я его еще не открывала.       — Хочешь, я выйду, пока будешь читать? — мягко спрашивает Гилмет. — Или лучше остаться?       — Останься, пожалуйста, — просит Ренфри — жалобнее, чем ей хотелось бы. — Останься. Я… я не знаю, что он мог написать.       Гилмет серьезно кивает. Ренфри садится в то же кресло, что и прошлым вечером, и берет письмо. Пергамент тихо шуршит под ее пальцами.       Одним резким, судорожным движением она срывает печать — крошки воска рассыпаются по юбке, — и разворачивает письмо.

Ренфри, княжне Крейдена,

от Фредефалька, князя Крейдена

      Дочь,       Мне доставляет великую радость новость о том, что ты жива и тебе было даровано место при дворе Владыки Севера. Я уверен, что ты — как дочь моей Евы — станешь украшением его двора; полагаюсь на то, что ты столь же кротка, рассудительна и добродушна, какой была твоя мать, да благословят боги ее память. Мне тяжело слышать, что Аридея была жестока с тобой и искала твоей смерти; в благодарность за то, что богиня уберегла тебя от этой участи, я принесу дар храму Мелитэле.       Поскольку Владыка принял тебя под свое покровительство, забота о выборе твоего будущего супруга возляжет на него; я доверяю, что, как сюзерен Каингорна, он подберет мужчину, достойного стать князем после моей кончины. Со своей стороны я намерен заняться восстановлением всего того, что Аридея разрушила в управлении Крейденом, как и повелел наш господин.       Вацлав из Змей уверяет, что ты можешь написать мне, если у тебя возникнет такое желание.

— Фредефальк из Крейдена

      Ренфри смотрит на строки, онемев от оглушающего, тупого горя.       И… это все?       Это — все, что ее отец хотел сказать после десяти лет, проведенных под безжалостной властью леди Аридеи; после того, как Ренфри пришлось убить человека, бежать от мага и молить Волка о справедливости?       Что он ждет от нее лишь того, чтобы она была точным подобием своей мертвой матери, на которую так похожа? Что ее даже не отстраняют ради Ярмагдо — по крайней мере, родного сына отца, — а собираются передать какому-то неизвестному мужчине, которому просто достанется ее рука, словно трофей?       Что она — не наследница, а всего лишь средство, с помощью которого Крейден перейдет под чужое правление?       Что — даже если он и не считает ее проклятой, — ему по-прежнему совершенно не интересно знать ее. Совсем.       Леди Аридея видела в ней помеху.       Придворные — чудовище.       А отец… отец видит лишь отражение леди Евы.       Никто из них не видит Ренфри.       И все же Гилмет — тот самый Гилмет, который смотрит на нее с открытой тревогой в темных глазах, который первые два месяца их знакомства знал ее лишь как Сорокопутку, — он ее видит. Он знает ее как яростную, умную, упрямую — и считает своим близким другом.       Коэн тоже ее видит — он привел Ренфри на занятия к Зофье, он пришел утешить ее, даже не успев отмыть кровь леди Аридеи с сапог, он обнимал ее, пока она плакала, и называл сообразительной, смелой, живой и честной.       Даже Волк ее видит! Он заметил, как больно ей быть столь легко отвергнутой, — и ответил на эту боль своей!       Но не родной отец.       — Плохонькие новости-то? — тихо бормочет Гилмет, и Ренфри вдруг понимает, что плачет: слезы беззвучно катятся по щекам.       — Он… — начинает Ренфри и захлебывается злым всхлипом. — Ему по-прежнему на меня плевать. Он меня совсем не знает. Он никогда не собирался делать меня своей наследницей!       Потому что теперь Ренфри видит весь план целиком. Когда она подросла бы, отец выбрал бы ей мужа — кого-нибудь из Хенгфорса, мужчину, которого считал бы сыном — бóльшим сыном, чем Ярмагдо, с которым он тоже толком никогда не был близок; более достойного наследника, чем дочь, на которую он едва мог смотреть.       И Крейден никогда не стал бы ее — разве что через мужа.       Леди Крейдена, жена князя. Расходный материал для продолжения рода — и почти ни для чего больше.       И отец все еще следует этому плану — разве что теперь понимает, что мужа ей выбирать будет не он.       Ренфри резко вскакивает с кресла; письмо слетает на пол. Тяжелая коса цепляется за изгиб деревянной спинки, дергая ее голову назад. Она раздраженно освобождает волосы и на мгновение застывает, глядя на них.       Ее волосы — которые она носит длинными, потому что так подобает леди; потому что так должна выглядеть знатная женщина; потому что так она похожа на мать…       — Гилмет, — срывающимся голосом выдыхает Ренфри. — У тебя есть нож?       — Есть, — настороженно отвечает тот.       Ренфри опускается перед ним на колени, поворачиваясь спиной.       — Волосы, — выдавливает она. — Срежь. Срежь их.       Гилмет издает сдавленный, испуганный звук — но все же обхватывает пальцами основание ее косы. Ренфри слышит тихий шорох — клинок выходит из ножен.       — Ты уверена, Сорокопутка?       Сорокопутка.       Не Ренфри.       Не княжна.       Сорокопутка — не чудовище и не помеха, не отражение другой женщины, а она сама. Та, кто может выбрать собственный путь.       — Да, — твердо отвечает Сорокопутка.       Гилмет делает глубокий вдох, и лезвие его ножа — бритвенно острое, разумеется, ведь он краснолюд, — срезает косу у самого основания.       Сорокопутка судорожно ахает. Голова вдруг кажется непривычно легкой. Она поднимается на ноги, слегка встряхивает головой, чувствуя, как подпрыгивают кудри, и, обернувшись, широко улыбается Гилмету. Тот стоит с ножом в одной руке и ее косой в другой — и выглядит до крайности встревоженным.       — Я… я все сделал правильно?       — Идеально, — убеждает его Сорокопутка. — Спасибо. Так… так и правда гораздо лучше.       Гилмет медленно убирает клинок в ножны.       — Я рад, — говорит он, хотя на его лице все еще читаются растерянность и беспокойство. — Э-э… и что мне теперь с этим делать?       — Знаешь, я и сама не уверена, — пожимает плечами Сорокопутка, забирая у него косу. — Может, кому-нибудь в крепости она пригодится. Спрошу у Коэна или, быть может, у Зофьи.       — Ладно, — соглашается Гилмет. — И что дальше?       Сорокопутка наклоняется и крепко его обнимает.       — А дальше я переоденусь во что-нибудь чистое, мы сходим на завтрак, а потом, наверное, мне стоит поговорить с Волком. Надо убедиться, что он не собирается выдавать меня замуж. Хотя, думаю, и правда не собирается.       Цири унаследует Волчьи Земли — она дала понять это совершенно ясно. От своего имени, а не как супруга мужчины, которого выберет ей отец.       Значит, возможно, когда-нибудь Сорокопутка все же станет правительницей Крейдена — когда повзрослеет и научится править. А пока — она собирается впитать все, чему ее может научить Каэр Морхен; узнать, кто такая Сорокопутка — не обуза, не чудовище и не чье-то отражение, — а затем решить, кем именно она хочет стать.       Уже сейчас она — подопечная Белого Волка Севера. Она — под защитой Коэна из Школы Грифона. Она — ученица Зофьи. Она — подруга Гилмета.       На завтрак Сорокопутка спускается в штанах и мягкой теплой тунике, с простым, надежным кинжалом у пояса, с коротко остриженными волосами и цепочкой из двимерита, гордо сверкающей у горла; одной рукой опираясь на плечо Гилмета и держа голову высоко и уверенно.       Кем бы Сорокопутка в итоге ни стала, начало у нее, думает она, вышло чертовски хорошее.