Пролог

Я стояла у края разверстой ямы, и дождь бил по крышкам гробов — тяжело, безжалостно, как молоток по гвоздям. Каждая капля взрывалась на лакированной поверхности, смывая последние следы лжи, которой был пропитан весь этот цирк. Ваганьковское кладбище превратилось в автосалон для мертвецов — бесконечные ряды черных «Мерседесов» и «БМВ» выстроились до самого проклятого горизонта, словно караван стервятников, слетевшихся на падаль. — Таблетки от импотенции. Да-да, вы не ослышались. Сердце «нового русского» разорвалось от лошадиной дозы виагры в сауне, где он трахал девочек вдвое моложе меня, — я впилась взглядом в глаза очередному «соратнику» отца, и внутри меня закипела такая дикая, неуправляемая истерика, что я едва не задохнулась от собственного смеха, застрявшего комом в горле. Я наблюдала за ними всеми — и видела только мертвую галерею масок. Скорбные, тупые, фальшивые рожи, специально вытащенные из шкафа для кладбищенского спектакля. От них несло перегаром, промокшей кожей дорогих плащей и затхлым воском церковных свечей, которые они даже не удосужились зажечь сами. Уже через час — нет, через полчаса — каждый из этих упырей выйдет за ворота, плюхнется в салон с подогревом сидений, сорвет с лица эту жалкую маску и швырнет в окно, даже не вспомнив, как, черт возьми, звали покойного. Отец сделал бы ровно то же самое. Он всегда так делал. И они все это знали. — Евгения, как тебе не стыдно?! — бабушка вцепилась в рукав моего черного кашемирового пальто так, будто хотела сорвать его вместе с кожей. — Твой отец умер от сердечной недостаточности! Прояви хоть каплю уважения! Уважения? Уважения?! В голове взорвалось воспоминание — мне семь, коленка разбита в кровь, и я ору так, что горло саднит. Отец подходит, хватает меня за подбородок — пальцы впиваются как клещи, зубы прокусывают щеки изнутри — и шипит сквозь стиснутые челюсти: «В моей семье нет девчонок, Женя. Есть только наследники. Вытри сопли и иди работай». Я вытерла. И поклялась себе: больше никогда — никогда — не плакать при нем. Даже сейчас, когда его труп гниет в метре от меня. — Но виагру он тоже обожал, бабуль, — я развернулась к ней, и мой голос прорезал воздух как бритва. — Только посмотри на эту... безутешную вдову. Я ткнула подбородком в очередную папину шлюху, которая заливалась слезами, театрально прижимая к глазам кружевной платок. Но я видела. Я всегда видела. Под этим платком — абсолютно сухие глаза и калькулятор в голове: сколько ей перепадет из папиного «безлимита», который я заблокировала одним звонком из Лондона, пока его тело еще не остыло. Внезапно воздух вокруг меня изменился. Сквозь запах тлена и мокрой земли пробился дерзкий, дорогой аромат табака и парфюма Fahrenheit. Кто-то встал слишком близко, нарушая все границы приличия. — Примите мои искренние соболезнования. Какой-то пижон материализовался из серого тумана, словно нарочно выбрал момент, когда я готова была взорваться. Дорогое бежевое пальто, светлые волосы, зачесанные назад с наглой аккуратностью. Он даже не сделал вид, что смотрит на гроб. Нет. Он сканировал меня — медленно, цепко, будто оценивал лот на аукционе, прикидывая, стоит ли поднимать ставку. — Примите мои искренние соболезнования, — голос скользнул по мне как лезвие в бархатной перчатке. — Виктор Пчелкин. Можно просто Пчела. Я едва сдержала смех — истеричный, неуместный, готовый вырваться наружу. Пчела? Серьезно? К нам на похороны прилетело насекомое в кашемире за полмиллиона? Но когда наши взгляды встретились — его острый, колючий, с опасным блеском — я поняла: этот хищник жужжит не просто так. Он жалит. — Благодарим за внимание, — я процедила сквозь зубы, пытаясь отстраниться, но он сделал шаг вслед. Слишком близко. Слишком нагло. — А где я могу найти его сына? — Пчела поправил тонкий шарф, будто обсуждал погоду. — У нас остались незакрытые вопросы с Евгением Александровичем. Дела, сами понимаете. Ждать не любят. Внутри меня что-то оборвалось. Он смотрел на меня как на декорацию. Красивую, но бесполезную. Для него я была просто «дочкой» — ширмой между ним и настоящим наследником. И тут до меня дошло: папа врал до последнего. Всем. Партнерам, братве, этому блондину. Он никогда не признался бы, что его «Империю лжи» получит девчонка. Женя. Евгения. Он всегда представлял меня просто — «мой Женя». Холодная ярость затопила меня с головой. Этот надушенный стервятник пришел делить мой пирог? Отлично. Посмотрим, кто кого. — Брат? — я изобразила скорбное удивление, достойное «Оскара». — Ах, он... он не смог прийти. Запил страшно. Сами понимаете, единственная опора отца ушла... — я сделала паузу, театрально вздохнув. — Даже не знаю, что с ним делать. Пчелкин моргнул. Один раз. Два. Его уверенность дала трещину, и я почувствовала сладкий привкус победы. — В трауре, значит? — он усмехнулся, но в глазах блеснуло что-то острое, опасное. — Как... трогательно. Он наклонился ближе — слишком близко для приличий, слишком далеко для угрозы — и я уловила его аромат: табак, Fahrenheit и что-то еще. Что-то хищное. — Ну, передай брату, куколка, — он протянул слово «брату» так, будто пробовал его на вкус, — что Пчела придет за медом в понедельник. Надеюсь, он протрезвеет к этому времени. А то мне не хотелось бы разбираться с... хрупкими посредниками. Его взгляд скользнул по мне — насмешливо, оценивающе, с легким вызовом. Я почувствовала, как мое сердце бьется быстрее. Не от страха. От азарта. — О, я передам, — я выдержала его взгляд, не моргая. — Только вы, Виктор, не перепутайте мед с ядом. Бывает, знаете ли. Его губы дрогнули в полуулыбке — опасной, почти восхищенной. — Не переживай за меня, красавица. Я умею отличать. Он развернулся и пошел к своей машине, а я осталась стоять у могилы, чувствуя, как адреналин сжигает холод, дождь и всю эту кладбищенскую мертвечину. Я только что создала призрака. И теперь мне придется стать этим призраком — чтобы скормить Вите Пчелкину столько блефа, сколько он сможет проглотить. Или пока он не проглотит меня.