Глава 11. Снежная королева

Четыре долгих месяца. Сто двадцать бесконечных дней абсолютной, гнетущей тишины между нами. После той болезненной и неприятной ссоры у роскошного «Метрополя» и его холодной, отстранённой смс-ки с текстом «Я не сам», мы с Пчелой практически полностью перестали разговаривать по-человечески. Вернее, если быть совершенно точной, мы всё-таки продолжали общаться и взаимодействовать друг с другом. Но только исключительно на сухом, бесчувственном языке голых цифр, безэмоциональных фактов и предельно кратких деловых отчетов. — Груз благополучно прошел таможенный контроль? — Да. — Деньги полностью поступили на наши счета? — Да. — Все необходимые документы уже находятся у наших юристов? — Да. Никаких тёплых и привычных «доброе утро», никаких язвительных и остроумных подколов, никаких игривых «правда или действие», которые когда-то составляли неотъемлемую часть нашего общения. Только ледяной, подчёркнуто официальный деловой тон, лишённый каких-либо человеческих эмоций. Иногда, когда я звонила ему по срочным и неотложным вопросам, связанным с транзитом товара, я явственно слышала на заднем фоне какой-то женский беззаботный смех или звуки весёлой музыки. В такие особенно тяжёлые моменты я просто крепче и болезненнее сжимала телефонную трубку в своей ладони, стискивая её до побелевших костяшек пальцев, но при этом мой голос неизменно оставался идеально ровным, безэмоциональным и холодным, как безжизненная кардиограмма давно умершего покойника. Я выучила этот жестокий урок основательно и навсегда. Эмоции в нашем опасном и беспощадном бизнесе — это совершенно непозволительная и недопустимая роскошь, которую нельзя себе позволить. Это прямая и очевидная уязвимость, которую враги могут использовать против тебя. А я больше категорически не могла и не хотела позволить себе демонстрировать хоть какую-то уязвимость перед окружающими. За эти напряжённые и насыщенные событиями месяцы я кардинально и необратимо изменилась. Я стала неотъемлемой, органичной частью огромного криминального механизма. «Бригада» стремительно росла и расширялась, словно на дрожжах, захватывая всё новые и новые территории и сферы влияния. Налаженный нами транзит алюминия и специфического «товара» нашего партнёра Фархада постоянно приносил просто бешеные, невероятные деньги, которые текли рекой. Мои многочисленные казино и искусно созданные фиктивные фирмы безотказно работали как гигантская, идеально отлаженная стиральная машина промышленных масштабов, методично и эффективно отбеливая многие миллионы долларов ежемесячно. Я своими глазами наблюдала и видела, как постепенно и неуклонно менялись все они вокруг меня. Саша становился всё жестче, холоднее, монументальнее и непоколебимее, неумолимо превращаясь в настоящего теневого и бесспорного хозяина всего города. Космос всё глубже и безнадёжнее увязал в смертельно опасной трясине кокаиновой зависимости, теряя остатки человечности. Фил по-прежнему оставался единственным надёжным островком здравомыслия и адекватности в этом безумном мире, и мы с ним довольно часто пересекались на теннисных кортах. Теннис постепенно стал моим главным и эффективным способом выпустить накопившийся пар, сбросить напряжение, а также моим своеобразным пропуском и ключом в их закрытый, традиционно мужской клуб. Я окончательно была внутри этой системы. Я прекрасно знала абсолютно всё про жёсткие наезды на конкурентов, про кровавые разборки, про то, как могущественная ФСБ начало проявлять к нашей деятельности всё более пристальный и настороженный интерес. Я реагировала на всё это удивительно спокойно и хладнокровно, без лишних эмоций. Регулярные новости о том, что очередного кого-то жестоко взорвали или застрелили, постепенно стали для меня обыденной, ничем не примечательной рутиной повседневности. Я окончательно и бесповоротно стала той самой «Железной леди», о которой шептались за спиной. Богатой, чрезвычайно влиятельной и абсолютно, полностью автономной и независимой ни от кого. Именно в этом новом качестве — холодной, неприступной и самодостаточной — меня и застал звонок Саши накануне Нового года. — Евгения, отказы категорически не принимаются! — голос Саши в телефонной трубке звучал веселым и беззаботным, но одновременно в нём присутствовали отчётливые нотки твёрдого приказа, который было просто невозможно проигнорировать. — Мы встречаем 96-й год всей Бригадой. Это наш год, Женька. Наш особенный, важный год. Ты должна быть с Семьей, рядом с нами. Я прекрасно понимала, что не могла отказать Белому. Отказ был бы серьёзной политической ошибкой, непростительным промахом в деликатной системе наших отношений. Я приехала на просторную дачу ровно к десяти часам вечера. Теперь у меня был мой собственный личный водитель, мой собственный надёжный джип сопровождения с охраной и моё собственное роскошное норковое манто до самых пят. Я купила его сама, исключительно на свои собственные легализованные проценты от бизнеса. Никаких подарков от мужчин. Никаких невидимых ошейников и обязательств. Большой двухэтажный дом буквально сиял яркими праздничными огнями. Во дворе стояла огромная живая пушистая елка, из колонок играла громкая весёлая музыка. В морозном воздухе витал густой аромат — пахло свежими мандаринами, еловой хвоей и праздничным порохом от петард. Я вошла в просторный празднично украшенный зал, остро чувствуя на себе многочисленные любопытные взгляды. Там было очень людно и шумно. Жены, подруги, личная охрана, деловые партнеры — все собрались здесь. Огромный праздничный стол буквально ломился от красной и чёрной икры, дорогих балыков и всевозможных деликатесов. — О-о-о! Наша Снежная Королева наконец-то прибыла! — громко заорал Космос, который был уже изрядно и заметно пьян, и неуклюже полез обниматься. — Женька, ты сегодня выглядишь просто потрясающе, на все сто миллионов! Нет, даже на все десять лямов долларов! — Привет, Кос, — я мягко улыбнулась ему в ответ, вежливо принимая высокий хрустальный бокал холодного шампанского от протянувшего его Фила, но при этом осторожно и мягко отстранилась от настойчивых объятий Космоса. — Очень рад тебя видеть здесь, — тихо шепнул Фил, наклонившись ко мне. — Ты сегодня приехала совсем без охраны? — Я сама себе лучшая охрана, Валер. И именно тут, в этот самый момент, я внезапно увидела его. Пчела стоял у большого работающего камина с потрескивающими дровами. Он был одет в безупречный чёрный смокинг, в руке держал тяжёлый хрустальный бокал дорогого виски. Он выглядел дьявольски хорошо и привлекательно, и он совершенно точно прекрасно это знал и понимал. И что самое важное — он был здесь не один. Рядом с ним буквально висла какая-то яркая блондинка. Броская, длинноногая, эффектная, в откровенном коктейльном платье, которое гораздо больше показывало и демонстрировало, чем скрывало и прикрывало. Она что-то настойчиво шептала ему прямо на ухо, и он в ответ громко и раскатисто смеялся, при этом откровенно демонстративно обнимая её за тонкую талию, медленно и выразительно поглаживая её округлое бедро. Наш взгляд неожиданно встретился через весь зал. В его тёмных глазах я мгновенно увидела яркую вспышку целой гаммы эмоций — злость, неподдельный интерес, первобытный голод. Он явно ждал и выжидал моей реакции на эту сцену. Он определённо ждал, что я смущусь, растеряюсь, поспешно отведу взгляд или открыто покажу ревность и задетые чувства. Я совершенно спокойно и невозмутимо подняла свой бокал в его сторону, холодно кивнула ему, словно старому малознакомому знакомому, и демонстративно отвернулась обратно к Филу, продолжая прерванный разговор. «Очень плохо стараешься произвести впечатление, Витя», — равнодушно подумала я про себя, делая медленный неспешный глоток ледяного игристого брюта. Я неспешно подошла к стоящим вместе Саше и Оле. Ольга выглядела немного уставшей и бледной, но при этом держалась с достоинством. Она крепко держала за маленькую ручку своего маленького Ваню, который неугомонно носился кругами вокруг украшенной ёлки. — С наступающим Новым годом! — я протянула Оле красиво упакованную изящную коробку. — Это специально для тебя. Настоящая редкость, подлинные ноты Рахманинова, самое первое издание. Для души и сердца. Оля буквально просияла всем лицом, искренне и глубоко удивившись такому подарку. — Женя, огромное спасибо тебе! Ты единственная из всех, кто дарит мне что-то по-настоящему человеческое и душевное, а не очередные дорогие бездушные побрякушки и украшения. Я тепло чокнулась с ней своим бокалом. И внезапно заметила одну небольшую, но красноречивую деталь. У всех присутствующих гостей в бокалах весело пенилось шампанское. Игривые пузырьки активно играли, радостно пенились и переливались. А вот у Оли в бокале была самая обычная прозрачная вода. Или, возможно, светлый яблочный сок. Совершенно без газа. Она мгновенно перехватила мой внимательный изучающий взгляд, сразу поняла, что я заметила эту показательную деталь, едва заметно и понимающе улыбнулась мне в ответ и многозначительно приложила свой изящный палец к губам. — Тсс... — тихо шепнула она мне на ухо заговорщически. — Саша пока совершенно не знает об этом. Я хочу сделать ему настоящий незабываемый сюрприз ровно под бой новогодних курантов. Я понимающе кивнула ей, тщательно сохраняя абсолютно невозмутимое безэмоциональное лицо. Второй ребенок в семье. Настоящая крепкая семья. Она жила бок о бок с опасным бандитом, ежедневно и ежечасно рисковала своей жизнью и жизнью детей, но при этом она упорно и целенаправленно строила своё уютное тёплое гнездо. Именно в этом заключалась её главная сила и опора. И одновременно её основная уязвимость и слабость. Она зависела от Саши полностью, абсолютно и безоговорочно. А я зависела исключительно только от самой себя и больше ни от кого. «Каждому своё в этой жизни», — спокойно сказала я самой себе мысленно, решительно отгоняя непрошеную и неприятную мысль о том, что в моей большой пустой квартире меня дома ждет только глухая тишина и одиночество. Но праздник продолжался. Шум и гомон заполнили пространство, оттесняя на задний план мои мысли. И вот, словно по невидимому сигналу, весь зал затих. — Внимание! — Саша встал во главе стола. — Братва! Родные! — Тишина повисла в зале. Только звон бокалов и президент по телевизору. — Этот год был тяжелым. Мы теряли, мы находили. Но мы выстояли! — Саша поднял бокал, его глаза горели фанатичным огнем. — И я хочу сказать одно. Мы никогда не будем бедными! Никогда! За нас! За Бригаду! — За Бригаду! — рявкнул зал. Мы все вместе выпили под звон бокалов и оглушительный гул праздничных поздравлений. По залу прокатились волны грохочущего смеха, радостных возгласов и страстных новогодних поцелуев. Пчела в этот момент притянул к себе свою эффектную блондинку и поцеловал её. Долго, жадно, откровенно демонстративно и вызывающе, при этом не отрывая своего тяжелого взгляда от меня и внимательно наблюдая за мной поверх её светлой головы, ожидая и выжидая моей реакции. Я абсолютно спокойно и подчеркнуто холодно улыбнулась ему в ответ, совершенно равнодушно и отстраненно, словно я просто наблюдала со стороны за брачными играми каких-то экзотических животных в городском зоопарке, и затем демонстративно отвернулась обратно к стоящему рядом Филу. — Пошли скорее на улицу! Там салют начинается! — громко и восторженно заорал разгоряченный Космос, энергично размахивая во все стороны горящим бенгальским огнем и разбрасывая вокруг себя искры. Шумная праздничная толпа радостно и стремительно вывалила из теплого дома во двор, на мороз. Белый снег громко и приятно хрустел под многочисленными ногами гостей. В темное ночное небо одна за другой стремительно взлетели яркие разноцветные ракеты, эффектно рассыпаясь в вышине тысячами разноцветных сверкающих огней и искр. Я стояла немного в стороне от основной шумной толпы, плотно кутаясь в свои дорогие теплые меха и наблюдая за этим зрелищем. Крепкий январский мороз ощутимо щипал мои открытые щеки. — Что, завидно? — раздался голос над ухом. Низкий, с хрипотцой. Я замерла. Не обернулась. Я знала этот голос, этот запах дорогого табака и виски. Пчела стоял сзади. Близко. Слишком близо. Его дыхание обжигало мне затылок. — Чему мне завидовать, Витя? — я продолжала смотреть на салют, стараясь сохранить невозмутимость. — Счастью, — он обошел меня, встал напротив, загораживая собой фейерверк. Его глаза горели в темноте. — Думаешь, я не вижу, как ты на них смотришь? На Сашу с Олей. На их идиллию. Хочешь так же? — Я смотрю на фейерверк, — я попыталась обойти его, но он перехватил мой путь. — А ты, я смотрю, перебрал. Иди к своей кукле, она там мерзнет без хозяина. — Она тупая! — он шагнул ко мне, загоняя меня в тень огромной ели, подальше от глаз. Ветки больно впились в спину через шубу. — С ней скучно. С ней я умираю от тоски. А с тобой — нет. С тобой я чувствую себя живым! — Мы не разговариваем об этом, забыл? — я попыталась оттолкнуть его, но он не двигался. — Мы партнеры. Только партнеры. — К черту партнерство! — он рывком схватил меня за локоть, притягивая ближе. — Ты возомнила себя крутой, Соболева? Железной леди? Думаешь, если Белый тебя хвалит, ты стала одной из нас? Думаешь, ты больше мне ничего не должна? — Я ничего тебе не должна! — я вырвала руку, и в моем голосе прорезалась сталь. — Я стала независимой. Я доказала, что могу без тебя. И, судя по твоей истерике, тебя это бесит до потери рассудка! — Ни хрена ты не доказала! — он взревел, и его голос был полон ярости. Он рывком притянул меня к себе, вжимая спиной в колючие ветки ели. — Ты всё та же девочка, которую я взял на той кухне! Ты думала, что можешь от меня сбежать? Построить свою маленькую империю? Ты моя, Женя! Моя! И ты это знаешь! — Отпусти меня немедленно! — я попыталась вырваться, но его хватка была железной. — Четыре месяца! — он прижал меня к дереву всем телом, его лицо было в нескольких сантиметрах от моего. — Четыре гребаных месяца ты играешь в неприступную! Строишь из себя королеву! А я знаю, кто ты на самом деле! Он был пьян. И зол. Четыре месяца воздержания, уязвленного самолюбия и ревности окончательно сорвали ему крышу. — Убери руки, — мой голос был тихим, но угрожающим, как шипение змеи перед броском. — А то что? — он усмехнулся, но в его глазах полыхал огонь. — Что ты мне сделаешь? Расскажешь Белому? Пожалуешься Саше? Он наклонился и впился в мои губы. Это был не поцелуй — это было нападение. Грубое, властное, почти жестокое. Его губы требовали, захватывали, подчиняли. Одна рука вжалась в мою талию, другая скользнула вверх по шее, запутываясь в волосах, фиксируя голову так, чтобы я не могла отвернуться. Его язык властно проник в мой рот, требуя ответа. Это была попытка утвердить право собственности. Заставить меня сломаться. Напомнить, кто здесь главный. Я почувствовала вкус виски, табака и знакомый жар. Его тело прижималось ко мне, твердое, горячее, требовательное. Он целовал меня так, словно хотел выжечь из меня всё сопротивление, всю независимость, которую я так тщательно выстраивала эти четыре месяца. Тело предательски отозвалось — инстинкты никто не отменял. Мышцы живота сжались от знакомого желания, кровь стала горячей и густой. Четыре месяца без него не прошли даром и для меня. Но голова оставалась холодной, ясной, как льдинка. Я не таяла. Я анализировала. Я понимала, что происходит. Его поцелуй становился все более жадным, почти отчаянным. Рука скользнула ниже, к бедру, сжимая через дорогую ткань шубы. Он прижался ко мне еще сильнее, и я почувствовала его возбуждение. Он хотел меня. Здесь. Сейчас. В десяти метрах от праздничного стола. Но это было не про желание. Это было про власть. Он думал, что может просто взять меня, когда захочет. Что я ждала этого. Что все эти четыре месяца я тайно мечтала вернуться к нему. Что я истосковалась и готова упасть к его ногам от одного прикосновения. Черта с два. Я резко, со всей силы оттолкнула его от себя и с размаху влепила пощечину. Звонкую, хлесткую, так что звук выстрелил в ночную тишину. Моя рука горела от удара. Пчела отшатнулся, хватаясь за покрасневшую щеку. В его глазах полыхнуло удивление пополам с яростью и чем-то еще — возбуждением от моего сопротивления. — Отрезвел? — я спросила ледяным тоном, поправляя воротник шубы дрожащими от адреналина руками. Мои губы горели от его поцелуя. — Еще раз тронешь меня без разрешения — останешься не только без пальцев. Я отрежу тебе всё, чем ты так гордишься. Иди проспись, Витя. Ты ведешь себя не просто жалко — ты ведешь себя как последний слабак, который не может пережить отказ. — Ты... — он задыхался от гнева и неудовлетворенного желания. — Ты пожалеешь об этом! — Нет, — я шагнула к нему, и теперь уже я смотрела ему прямо в глаза. — Пожалеешь ты. Потому что я больше не та девочка, которую ты трахнул на кухне. Я — Хозяйка. И если ты еще раз забудешь об этом, я сделаю так, что ты будешь умолять меня о прощении. Я не стала ждать ответа. Развернулась и пошла к дому, чеканя шаг по хрустящему снегу. Спина была прямой, как струна. Но внутри меня всё дрожало — от гнева, от унижения, от предательского отклика тела на его прикосновения. Я вошла на кухню и плотно, почти с силой, закрыла за собой массивную дверь, намеренно отрезая себя от всех этих праздничных звуков — смеха, музыки, чокающихся бокалов. Здесь, в этом небольшом пространстве, царила благословенная тишина. Я медленно подошла к раковине, чувствуя, как каждый шаг отдается в висках. Повернула кран и включила ледяную воду, наблюдая, как она бьет в металлическую мойку. Никаких слез. Никакой истерики. Никаких эмоциональных срывов. Я категорически отказывалась плакать из-за того, что меня поцеловал какой-то пьяный в стельку мудак, который не умеет контролировать свои порывы. Я набрала полные ладони холодной воды и поднесла их к лицу, умывая его медленными, тщательными движениями, методично смывая его запах — виски и дорогого одеколона, смывая память о его прикосновениях, о том, как его пальцы впивались в мою кожу. Подняла голову и посмотрела в небольшое зеркало, висевшее над мойкой. Макияж остался идеально безупречным, ни одной растекшейся стрелки, ни единого размазанного пятна. Глаза смотрели на меня сухие, твердые и жесткие, как два осколка черного стекла. «Ты прекрасно знала, на что шла, Женя. Ты так хотела быть сильной и независимой? Так получай все последствия своего выбора». Я вспомнила Олю — как она сидела за столом с бокалом сока в руке вместо шампанского. Беременная, с округлившимся животом. Второй ребенок от человека, которого завтра, послезавтра или через неделю могут убить в какой-нибудь разборке или перестрелке. Я могла бы оказаться на её месте? Абсолютно нет. Ни за что на свете. Я не умею сидеть и ждать у окна, прислушиваясь к каждому телефонному звонку. Я не умею закрывать глаза на кровь, на грязь, на всё то, что творится вокруг. Оля сделала свой осознанный выбор — быть хранительницей домашнего очага в этом настоящем аду. Я же выбрала совершенно другой путь — быть одним из тех самых чертей с раскаленными вилами в руках. Мне не нужна чья-то жалость. И мне категорически не нужна такая "семья", где я буду всего лишь красивым приложением к мужу, безмолвной куклой в дорогих нарядах. Я достала из своей маленькой сумочки помаду и аккуратно, с точностью хирурга, поправила контур губ, восстанавливая четкую линию. Руки оставались абсолютно спокойными, не дрожали ни на миллиметр. Я снова посмотрела на свое отражение в зеркале, встретившись взглядом с самой собой. — С Новым годом, партнер, — произнесла я вслух, обращаясь к своему отражению. В этот момент дверь приоткрылась, впуская в кухню полоску света и приглушенные звуки праздника. В проеме показался Фил, заглядывая внутрь с любопытством. — Жень, ты тут? Там Саша уже торт режет, всех собирает. Тебя спрашивает, где ты пропала. Я медленно обернулась к нему, натягивая на свое лицо привычную, отработанную до автоматизма, ослепительную улыбку — такую яркую и безупречную, что никто бы не заподозрил, что происходило несколько минут назад. — Иду прямо сейчас, Валера. Просто решила поправить макияж, знаешь, как это бывает. Я вышла из кухни в коридор, сознательно оставляя позади себя эту тишину и все свои внутренние сомнения, которые грозились поглотить меня. Я — Хозяйка. И я обязательно вернусь в этот праздничный зал настоящей королевой, даже если внутри меня абсолютно всё выжжено дотла, превращено в пепел и руины.