Глава 13. Сбой в системе

Июль 1996 года. Москва Жара не просто плавила асфальт — она превращала Москву в раскаленную сковороду, на которой медленно поджаривались все мы. Тополиный пух лез всюду — в нос, в горло, в окна, забивал радиаторы машин, словно город задыхался в белой вате собственной агонии. Кондиционеры в офисе «Метрополя» ревели на пределе возможностей, но даже они не могли справиться с этой проклятой, липкой, удушающей духотой, которая вползала под кожу и высасывала последние силы. Я сидела в своем кабинете, уставившись в документы по фонду «Реставрация», и чувствовала, как напряжение сжимает виски тисками. Ставки были запредельными — одна ошибка, и мы все полетим в пропасть. Саша решил легализоваться, выйти из тени, и ему нужен был вход в политику. Ключом к этой двери был чиновник Зорин — осторожный, параноидальный, скользкий, как угорь. — Балансы должны быть белее снега, Женя, — сказал мне Белый вчера, и в его голосе звучала не просто тревога — там была *паника*, едва прикрытая железной выдержкой. — Если Зорин увидит хоть одну черную копейку, он нас сольет. А Каверин только этого и ждет, сука. Каверин. Это имя висело над нами дамокловым мечом, готовым обрушиться в любую секунду. После истории с оружием и чеченцами ситуация накалилась до критической точки — еще чуть-чуть, и всё взорвется. Пчела и Космос мотались по встречам как загнанные волки, разгребая последствия уничтоженной колонны. Фил вообще не снимал бронежилет, охраняя Олю и Ваню, словно от него одного зависела их жизнь. А я... я была мозгом этой операции. Я должна была вылизать документы так, чтобы даже червяк не пролез. Я была на вершине. Я была «Хозяйкой». Без меня эта махина остановилась бы и рассыпалась в прах. *Всё держалось на мне*. И вот тут — буквы на бумаге поплыли. К горлу подкатил горячий, тошнотворный ком. Я замерла, сглотнула вязкую, противную слюну, зажмурилась. «Только не сейчас. *Только не сейчас, черт возьми*». Это продолжалось уже неделю — утренняя тошнота, головокружения, дикая, смертельная усталость к вечеру, от которой хотелось упасть на пол и больше никогда не вставать. Я списывала это на жару, на нервы, на несвежие роллы в «Сакуре», на стресс, на что угодно. *На что угодно, только не на правду*. Я сделала глоток ледяной воды. Вроде отпустило. Но руки предательски дрожали. В дверь постучали — резко, требовательно. — Евгения Александровна, — голос Лили был встревоженным. — Виктор Павлович и остальные уже в переговорной. Ждут только вас. — Иду, — выдавила я сквозь сжатые зубы. За длинным столом сидели все. Накурено было так, что дым резал глаза и впивался в горло. Саша Белый сидел во главе — лицо каменное, челюсть сжата до хруста. Космос нервно щелкал зажигалкой, не в силах остановиться. Пчела, в светлом льняном костюме, что-то яростно черкал в блокноте. Фил стоял у окна, проверяя пейджер, готовый в любую секунду сорваться с места. — Зорин требует встречу в понедельник, — Белый выплюнул слова без приветствия, без прелюдий. — Каверин копает под фонд. Если он найдет хоть одну ниточку к общаку, нас закроют всех к чертовой матери. Женя, что у нас по проводкам? Все повернулись ко мне. Все эти взгляды — острые, требовательные, жадные — впились в меня, как крючья. Я встала, взяла папку дрожащими пальцами. — Все чисто, Саша. Мы прогнали деньги через три фирмы-прокладки, потом через офшор на Кипре, и вернули как иностранные инвестиции. Юридически — это пожертвования от... Договорить я не смогла. Запах. *Этот проклятый запах.* Резкая, удушающая смесь дорогого табака, крепкого кофе и парфюма Пчелы (сандал и мускус) ударила мне в нос, как взрыв гранаты. Пол *провалился* из-под ног. Комната качнулась влево, потом вправо, потом завертелась каруселью. Стены начали сдавливать меня, как стенки гроба. Лицо Саши поплыло, расплылось в мутном пятне. Я схватилась за спинку стула мертвой хваткой, ногти впились в кожу. Пальцы побелели до синевы. — Женя? — голос Пчелы прозвучал глухо, как из-под толщи воды, в которой я тонула. Он сидел ближе всех. Он первым увидел, что с моего лица схлынула вся краска, оставив восковую маску смерти. — Все нормально... — прошептала я сквозь сжатые зубы, чувствуя, как на лбу выступает *ледяной* пот. — Просто... душно. — Желудок скрутило жестоким, безжалостным спазмом. — Извините. Я зажала рот ладонью, бросила папку на стол — она упала с глухим стуком — и *вылетела* из переговорной, едва успев захлопнуть дверь, чтобы они не услышали. Меня вывернуло в туалете. Жестоко, унизительно, до слез. Я стояла над раковиной, дрожа всем телом, как в лихорадке, и умывалась ледяной водой, которая обжигала кожу. Тушь потекла черными реками по щекам. В зеркале отражалась *чужая* бледная тень с дикими, испуганными глазами загнанного зверя. — Траванулась... — прошептала я, глядя в свои расширенные зрачки. — Точно траванулась. Точно... Но внутри, глубоко внизу живота, поселился липкий, *всепоглощающий*, холодный ужас. Ужас, который распространялся по венам, как яд. Я достала из сумочки карманный календарь. Руки тряслись так, что страницы шелестели. Май. Крым. Эллинг. Ночь, когда мы сошли с ума, когда всё рухнуло. Июнь... Июль... Задержка. Почти семь недель. *Семь проклятых недель*. Замок щелкнул — резко, как выстрел. Дверь туалета распахнулась. На пороге стоял Пчела. Он вошел, защелкнул замок за собой с металлическим лязгом. Ему было *плевать*, что это женский туалет. — Ты как? — он подошел вплотную, слишком близко. Взгляд цепкий, сканирующий, безжалостный. — Съела что-то не то, — я схватила бумажное полотенце, судорожно вытирая лицо. — Жара, Витя. В офисе дышать *нечем*. — Жара... — он прищурился. Недоверие, подозрение сквозило в каждой морщинке. Он взял меня за подбородок, сжал, повернул лицо к безжалостному свету. Его пальцы были горячими, как угли. — Ты *зеленая* вся, Женька. И дерганая последнюю неделю, как под наркотой. Что происходит? — *Ничего!* — я дернулась, яростно освобождаясь от его руки. — Я работаю за *троих*! Зорин, фонд, ваши разборки с Кавериным... Я просто *устала*! — Тихо, тихо, — он поднял руки в примирительном жесте, но в глазах застыло *стальное* подозрение. — Не кипятись. Просто... ты меня *пугаешь*. Запах его одеколона снова ударил в нос — острый, тошнотворный, невыносимый. Меня мутило от одного его присутствия. От запаха мужчины, от которого, возможно, внутри меня теперь росла *проблема*, которая уничтожит всё. — Иди к ребятам, — процедила я сквозь зубы. — Саша ждет. Я сейчас приведу себя в порядок и приду. Пчела смотрел на меня еще долгую, бесконечную секунду. Он что-то чувствовал. *Звериным чутьем*. Инстинктом хищника. Но доказательств у него не было. Пока. — Давай быстрее. Без тебя мы этот узел не развяжем. Он вышел. Дверь захлопнулась. Я сползла по холодной кафельной стене, закрыв глаза, задыхаясь. *Без меня они не развяжут*. А если они узнают, что я «вышла из строя», они меня спишут. Выбросят, как использованный инструмент. Или, что *гораздо хуже*, запрут в золотой клетке и выкинут ключ. Я просидела так, наверное, минут десять — пока дыхание не выровнялось, пока руки не перестали дрожать. Потом встала, умылась еще раз ледяной водой, поправила макияж поверх разводов от туши и вернулась в переговорную с каменным лицом. Саша посмотрел на меня с легкой тревогой, но промолчал. Пчела молча передвинул мне стакан воды. Вечером, когда совещание наконец закончилось, я села в такси и дала адрес дома. Бабушка была на даче. Квартира встретила меня тишиной и запахом пыли. Я зашла в аптеку по дороге. Купила три теста. Разных фирм — словно надеялась, что хоть один из них окажется милосерднее остальных. И пачку сигарет, хотя не курила никогда. Просто чтобы держать её в руках как последний символ нормальности, которая рассыпалась в прах. «Этого *не может* быть. Мы были вместе *один раз*. Один проклятый раз, в грязи и крови, в безумии той ночи. Как этого могло хватить?» Пять минут ожидания растянулись в вечность. Я сидела на бортике ванной, вцепившись пальцами в холодный фаянс, глядя на три белые полоски пластика, выложенные в ряд перед собой как карты судьбы. Первый: Две полоски. Второй: Две полоски. Третий: Две яркие, *жирные*, кровавые черты. *Приговор*. Я не заплакала. Я не почувствовала никакого «чуда», о котором пишут в глянцевых журналах. Я почувствовала, как захлопывается стальной капкан — тяжело, окончательно, с металлическим лязгом. Я вспомнила Олю Белову. Её жизнь за высоким забором, как в золоченой тюрьме. Её постоянный страх за Ваню. Её полную, удушающую зависимость от Саши. Её *пустые*, выцветшие глаза, в которых давно погасла искра жизни. «Если я рожу — я *стану* ею. Я *умру* как личность». Пчела не даст мне работать. Он скажет: «Это мой наследник. Сиди дома, вари борщ, не высовывайся, не позорь семью». Он *отнимет* мой бизнес, мою свободу, мою долю — всё, за что я боролась, всё, что строила годами. Я перестану быть партнером, равной. Я стану просто *инкубатором* для клана Пчёлкиных, ходячим сосудом для продолжения рода. А потом, когда я растолстею, обрюзгну и погрязну в пеленках и бессонных ночах, он начнет гулять. Конечно начнет. А я буду сидеть у окна, как вдова при живом муже, и ждать, когда его привезут — или пьяным, или *мертвым*. — *Нет*, — прошипела я вслух, и мой голос отразился от кафеля, множась эхом. — *Нет. Не бывать этому. Никогда*. Я сгребла тесты дрожащими руками. Скомкала упаковки с яростью, словно могла задушить саму судьбу. Швырнула всё в мусорное ведро. Сверху накидала ватных дисков, залила всё жидкостью для снятия лака — едкой, удушающей, — чтобы сбить запах и замести следы. Я подошла к зеркалу. Медленно подняла блузку. Живот был плоским, девичьим. Но я *знала*: там, внутри, под кожей, уже тикает часовой механизм. Бомба замедленного действия, которую я привезла из проклятого Крыма. Это была не *жизнь*. Это была *угроза существованию*. Я вышла в коридор на ватных ногах. Взяла записную книжку трясущимися пальцами. Нашла номер частной клиники, который мне когда-то давала знакомая шепотом, украдкой. «Любые проблемы. Полная анонимность. Очень дорого». Я набрала номер. Гудки били по нервам, как удары молотка по черепу. — Клиника «Медичи», слушаю вас. — Добрый вечер, — мой голос был *ледяным*, стальным, чужим. — Мне нужно записаться на прием. Прерывание беременности. — Срок? — Около семи-восьми недель. — Фамилия? Я на секунду замялась. Воздух застрял в горле. Называть свою фамилию *нельзя*. Москва — огромная деревня, слухи доползут до Белого или Пчелы за считанные часы. Я лихорадочно вспомнила шведский детектив, который читала в поезде, чтобы убить время. — Свенссон. Ева Свенссон. — Хорошо, госпожа Свенссон. Завтра в 10:00 утра. Врач примет вас. Приходите натощак. Я положила трубку. Сердце колотилось так дико, так *яростно*, что ребра болели от каждого удара. Я сделаю это. *Завтра*. И всё останется по-прежнему. Всё вернется на круги своя. Я останусь Хозяйкой своей жизни. Никто не узнает. *Никто*. В дверь позвонили — резко, властно. Я подпрыгнула на месте, как загнанная. Сердце ухнуло вниз. Посмотрела в глазок дрожащим глазом. Пчела. «*Черт. Черт. Черт проклятый*». Я открыла дверь, натянув на лицо маску безразличия. Он стоял на пороге, в руках — пакет с фруктами. Выглядел уставшим, измотанным, галстук сбит набок, пиджак помят. — Открывай, — буркнул он, проходя внутрь без приглашения, как всегда. — Привез тебе витаминов. Персики, виноград. Ты же у нас «траванулась» сегодня. — Он прошел на кухню по-хозяйски, начал выкладывать фрукты в миску. — Ешь. Тебе силы нужны, иммунитет поднять. Завтра тяжелый день, Зорин сам приедет на встречу. Я стояла в дверях кухни как истукан, скрестив руки на груди — защитный жест. Меня *выворачивало* от одного только сладкого запаха персиков. — Спасибо, Витя. Но мог бы и не приезжать. Я справлюсь. Он повернулся. Оперся бедрами о столешницу. *Внимательно* посмотрел на меня — слишком внимательно, прожигая насквозь. — Ты какая-то... *не такая*, Женя. Дерганая, как под током. Бледная, как мел. Глаза прячешь от меня. — Я просто *устала до смерти*. — Или что-то *скрываешь*? Он сделал шаг ко мне — медленный, хищный. Я не отступила. Не могла показать слабость. — Я скрываю только то, что хочу спать, а ты меня задолбал своей заботой. Уходи, Пчела. — Ладно, ладно, — он поднял руки в примирительном жесте, но в глазах застыла настороженность. — Не кипятись так. Просто хотел проверить, как ты себя чувствуешь. После Крыма ты... мы... Он не договорил. Между нами повисло тяжелое, удушающее воспоминание о *той ночи*. — *Забудь* про Крым, — жестко, почти жестоко отрезала я. — Это была *ошибка*. Чистый аффект. Больше ничего. Лицо Пчелы окаменело. Челюсть сжалась. — Ошибка, значит... Ну-ну. Понял. — Он резко развернулся и пошел к выходу. В коридоре он остановился, бросил случайный взгляд на дверь ванной. — У тебя мусорка полная, кстати, — бросил он равнодушно, слишком равнодушно. — Вынеси, а то завоняет. У меня *остановилось сердце*. Просто встало, замерло в груди. Там, сверху в мусорке, под ватными дисками, лежали *тесты*. Если он заглянет, если увидит... — Вынесу. Спокойной ночи, Витя. Он ушел. Дверь захлопнулась. Я закрыла замок на два оборота, потом на три — судорожно, параноидально. Сползла по двери на холодный пол. Меня *трясло* — всю, от макушки до кончиков пальцев. *Завтра*. Всё закончится завтра. Всё *должно* закончиться. Я — Ева Свенссон. И я *убью* это прошлое, чтобы спасти своё будущее.